Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет, стр. 10
Старики сказывают, на Петербургской стороне, у Троицы, ольха росла высокая, и такая тут вода была, лет за десять до построения города, что ольху с верхушкою залило, и было тогда прорицание: как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, ольху срубить велели, а людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию: не увидеша, дондеже прииде вода и взят вся… С вещим ужасом слушали все, и казалось возможным пророчество: там, где был Петербург, — водная гладь с двумя торчащими, как мачты кораблей затопленных, шпицами, Адмиралтейским и Петропавловским [37].
Интересно, что эсхатологические ожидания в каком-то смысле оправдывались: в 1924 году, ровно через сто лет после страшного наводнения 1824 года, в Ленинграде случилось еще одно, второе по величине, которое унесло жизни нескольких сотен человек. Напомним и о том, что планы немцев включали полное уничтожение Ленинграда в 1941 году.
Помимо чудесного явления Петербурга «из тьмы лесов, из топи блат» и его последующей гибели в водах искупительного потопа, существует еще одна модель, на основе которой формируются мифы о начале и конце города. Она связана с мессианской историософией Петербурга, то есть с представлениями о предназначении города в русской и мировой истории как Града Божьего. Петровский «парадиз» был прямым развитием историософских концепций допетровской Руси — «Москва — Третий Рим» и ее поздней разновидности «Москва — новый Иерусалим». Концепция Руси как святого места возникает на фоне важнейших событий второй половины XV века: падения Константинополя в 1453 году и окончательного свержения монголо-татарского ига в 1480-м. Укрепившаяся Москва стала считать себя прямой наследницей Рима — и последней подлинно христианской страной Европы (если не считать Грузию). «Два Рима пали, а третий стоит, четвертому же не бывать», — напишет монах псковского Елеазарова монастыря Филофей великому князю Василию III [38]. Москва оказывается, таким образом, землей спасения, и русский царь становится библейским Мессией. Если падет и он, то придет Антихрист. Его ждали сначала в 1492 году (7000 год от сотворения мира), а затем в 1524-м, когда Европу должен был поразить потоп, на случай чего даже строились ковчеги. К слову сказать, именно в это время Дюрер создает цикл гравюр-иллюстраций к Откровению Иоанна Богослова, а на стенах кремлевских храмов появляются апокалиптические фрески.
Четыре всадника Апокалипсиса. Гравюра А. Дюрера, 1498 г.
The Metropolitan Museum of Art
В конце XVI века у русских храмов начинают появляться луковичные главки, которые, вероятнее всего, восходят к кувуклию или киворию — балдахину, сооруженному непосредственно над Гробом Господним. Подобие кивория можно увидеть внутри Спаса на Крови — это сень над мостовой, где был убит Александр II. Сам Спас на Крови повторяет архитектуру храма Василия Блаженного на Красной площади — одного из первых храмов с луковичными главками: в Москве его именовали не иначе как Иерусалимом. Привычные нам луковки являются следствием сложившихся к XVI веку представлений о всемирно-исторической роли православия.
В архитектуре Петербурга луковка противопоставлена шпилю, который формирует силуэт города: шпиль Адмиралтейства, шпиль Петропавловского собора, шпили церквей Симеона и Анны и архангела Михаила. «Готический шпиц выражает собой стремление ввысь, подъемлющее от земли к небу каменные громады», — напишет князь Евгений Трубецкой в эссе «Умозрение в красках». Говоря о шпиле, следует, конечно, помнить голландские пристрастия Петра, который любил украшать постройки «логотипами» на шестах, поэтому на верфях у него — парусник, а на храме — ангел. Однако в Петербурге и шпили особые. Во-первых, в Европе шпили никто не золотил: это в России золотили купола церквей. Во-вторых, среди прототипов самого высокого шпиля — у Петропавловского собора — можно назвать не только церкви Кристофера Рена в Лондоне, копенгагенскую или рижские башни (все это Петр видел во время заграничных поездок), но и шатровую колокольню в Коломенском, и в целом шатровое строительство XVII века… И наконец, идея храма над крепостью глубоко чужда европейской традиции, где крепость — цитадель власти, а вовсе не Новый Иерусалим.
В XVII веке Романовы трансформировали идею Филофея, провозгласив Москву Новым Иерусалимом. На Истре патриархом Никоном был выстроен Новоиерусалимский монастырь, топография которого буквально повторяла топографию Святой земли, а главный храм монастыря — Воскресенский — был построен по образцу храма Гроба Господня в Иерусалиме.
Небесным Иерусалимом можно назвать и Михайловский замок в Петербурге. По крайней мере, так считала Людмила Хайкина — крупнейший специалист по истории замка. Ассоциации с культовой постройкой вызывают названия замковых ворот: Зачатейские, Рождественские, Воскресенские. Замок выстроен по самой неожиданной схеме — это квадрат с вписанным в него восьмигранником. Такой план отсылает нас к сакральной геометрии: в Апокалипсисе квадрат — форма Небесного Иерусалима: «Город расположен четвероугольником, и длина его такая же, как и широта» (Отк. 21:16). А восьмиугольник является символом восьмого дня творения — воскресения Иисуса Христа и начала Вечности. Наконец, на главном фасаде замка помещена чуть-чуть измененная фраза из Псалтыри «Дому Твоему подобает Святыня Господня в долготу дней» (Пс. 92:1). Если бы Павел не изменил в ней одно слово, то надпись была бы кощунственной, ведь в 92-м псалме говорится именно об Иерусалимском храме! Вспомним, что и на коронации Павел I представлял себя как своего рода мессию и последнего подлинно христианского государя разложившейся Европы. Парадный въезд в Москву состоялся в Вербное воскресенье, торжественная церемония венчания на царство — на Пасху, а во время церемонии государь облачился в расшитую ризу, которая уподоблялась одеждам Христа.
В этом контексте строительство Петром своего «парадиза» представляет собой продолжение существовавшей до него традиции «иеротопии», то есть создания сакральных пространств. Еще в XIX веке в Эрмитаже была обнаружена рукопись «О зачатии и здании славного града Санкт-Петербурга», которую приписывают Петру Крекшину. Крекшин — чиновник, занимавшийся строительными работами в Кронштадте, — собирал для Елизаветы Петровны материалы об истории царствования Петра Великого. Считается, что рукопись «О зачатии…» относится к его масштабному, но неоконченному труду. К этой рукописи восходят и две самые популярные легенды об основании Петропавловской крепости.
В июне 1712 года, на Троицу, рядом с деревянной церковью Петром I был заложен новый каменный Петропавловский собор. Согласно легенде, в основание собора был помещен ковчег с частицами мощей святого Андрея Первозванного. Впрочем, по другой версии той же легенды, ковчег был закопан при закладке самой крепости в мае 1703 года. Местонахождение ковчега неизвестно, а работавшие на Заячьем острове археологи никогда не находили ничего подобного.
Для обозначения места, где надлежало устроить въезд в крепость, царь будто бы собственноручно срубил две березы и вкопал их в землю наподобие арки. В этот самый момент в небе над островом появился орел, который затем спустился и сел прямо на эти условные ворота. Присутствовавшие сочли это необычайно благоприятным знаком, а когда царь прошел под воротами, ефрейтор Одинцов передал птицу государю, и орел уселся прямо на плече Петра… Сообразительную птицу, тонко понимавшую политический момент, поселили на Березовом острове, а впоследствии перевели в Кронштадт и наградили званием коменданта [39].