Год урожая 4 (СИ), стр. 55

«Андроповская зима.» Название книги четвёртой. Ну конечно — зима. В начале года я думал: метафора. Образ. Политический, литературный. Сейчас в окне реальная зима, реальный январь, реальные минус двадцать пять на градуснике за окном правления. И я понимаю: название — не метафора. Это описание. Реальный холод, который достаёт до костей. Реальная метель, которая заносит следы. Реальный лёд, который держит всё в неподвижности, и не понимаешь, кто под этим льдом сохранится до весны, а кто — нет.

Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но чистки продолжаются. И следующий раунд может зацепить не Артура, а кого-то ближе. Может быть, Сухорукова (у Сухорукова за тридцать лет в райкоме — своя серая зона, я не вникаю, но она есть, у всех есть). Может быть, Мельниченко. Может быть, Стрельникова (он слишком заметный, андроповский выдвиженец, хорошая мишень для тех, кто хочет «почистить» андроповские кадры после Андропова). Может быть, Корытина.

Может быть, меня.

У меня — чисто. Но чисто по бумагам. А по сути — я пять лет живу на грани: хозрасчёт, магазин, переработка, сеть. Каждая из этих вещей в 1983-м — на грани легальности. Если захотят — найдут. Всегда можно найти.

Единственная защита — результат. «Известия». Орден. Докладная для Стрельникова. Пятилетняя статистика, которая говорит сама за себя. Пока я даю результат — меня трогать не будут. Потому что трогать работающую витрину — репутационный убыток, а за это с кого-то спросят. Перестану давать результат — меня съедят.

Это значит: работать. Больше. Лучше. Без остановок. Без права на расслабление. Потому что в андроповскую зиму расслабиться — значит замёрзнуть.

Я встал. Надел тулуп. Выключил лампу. Вышел из правления. Морозный воздух ударил в лицо, лёгкие сжались от холода. Над деревней висела декабрьская луна — яркая, белая, будто из жести вырезанная. Фонари светили, как умели — через три, вдалеке.

Дома ждали. Валентина на кухне, Катя в своей комнате, Мишка приехал на каникулы (с третьего января, до конца месяца, ещё неделю). Семья. Дом. «Рассвет».

Артур выжил. Жертвенная пешка сработала. Но холод — настоящий. И впереди — ещё весь февраль. Пока не умрёт Андропов.

А после февраля — весна? Или ещё одна зима, называемая «Черненко»?

Я знал. Впереди была весна. Но сначала — девятое февраля. И то, чего я ждал и чего боялся: смерть генерального секретаря. Женщина на радио, которая скажет: «С глубоким прискорбием сообщаем…» И страна замрёт, и я замру, и Нина побледнеет, и Валентина спросит: «Паш, а теперь кто?» И я отвечу: «Не бойся, Валь. Я знаю, кто.»

Но пока — январь. Мороз. Артур живой. Семья ждёт ужин. «Рассвет» работает.

Пошёл домой. По хрустящему снегу. Через морозный воздух, который уже научился называть «андроповской зимой» и уже знал: это — не поэзия. Это — климат.

Глава 22

Зима

Мороз ударил в ночь на двадцатое января.

С вечера была обычная зима: минус восемнадцать, ветер, редкий снег, небо затянутое. Я пришёл домой около девяти, поужинал, посмотрел программу «Время» (Черненко там не было; в официальных кадрах — только Громыко и Тихонов, и это говорило больше любого заявления). Лёг спать около одиннадцати. К утру в доме было холоднее обычного: печку Валентина протопила вечером, к утру выстыла, хотя газовая горелка работала (у нас стоял гибрид — дедовская печка с газовым подпалом, я так настоял в прошлом году: при отключении газа переходим на дрова, и ни в один из дней деревня не замерзнет).

Встал в полшестого. В кухне, где газовая плита работала всю ночь (Валентина оставляла, чтоб вода в трубах не мёрзла), всё равно виднелись узоры на окнах. Настоящие, хрустящие, будто иней не на стекле, а под стеклом. В окно спальни Валентина посмотрела, поёжилась, сказала:

— Паш, сегодня должно быть холоднее тридцати.

— Посмотрим на уличном.

Уличный термометр, прибитый к сараю, показывал минус тридцать один. Стрелка держалась там уверенно: к шести утра станет ещё холоднее. Январь восемьдесят четвёртого решил вспомнить, что такое настоящая русская зима.

Я оделся. Валенки (Валентина подшила новые стельки, шерстяные, из старой кофты), тулуп (овчинный, мой рабочий), шапка-ушанка (уши вниз, завязал под подбородком), рукавицы. Вышел. Мороз был не просто холод — сухой, колючий, как если бы воздух заполнили тонкими кусочками стекла. Вдох обжигал ноздри изнутри, выдох сразу же превращался в плотный белый столб, который не таял, а висел в воздухе.

По снегу до правления — пятьсот метров, пять минут ходу. Улица пустая, свет в окнах, дым из труб столбом (настоящий столб, вертикальный, как в сказке: минус тридцать — дым не стелется, а поднимается прямо). Собаки не лаяли: в такой мороз собакам нет смысла выходить из будок, и я завидовал собакам.

В правлении Люся уже топила печку (газовую, с горелкой): пришла в пять, чтобы к моему приходу было тепло. Жара ещё не было, но уже не январь на улице, а что-то человеческое, плюс пятнадцать-семнадцать. Люся налила чай с тремя ложками сахара (себе с четырьмя — от мороза).

— Павел Васильевич, звонили уже: свиноферма — нормально, коровник — нормально, тепло. А вот по трубам — не очень хорошо.

— Что там?

— У Василия Степановича — он на мехдворе: в двух местах газ травит. Аварийно. Звонил в пять утра, просил вас, как будете.

Газовые трубы. Новые, проложенные два года назад, когда мы проводили в деревню газ. Проложенные честно, но в спешке к холодам (успели в конце октября), и за эти два года кое-где сварочные швы могли дать трещину. Особенно при минус тридцати: металл сжимается, швы напрягаются, где слабо — трескается. В 2024-м такие проблемы мне были знакомы по новостям: каждый январь при первых морозах коммунальщики чинят трубы, которые летом никто не трогал. Здесь всё то же самое, только без коммунальщиков: у нас газовая система частная, колхозная, и чинить её — нам.

Я допил чай, надел шапку обратно и пошёл на мехдвор.

Василий Степанович стоял у ворот мехдвора в овчинном тулупе и валенках. Рядом — Ион Кодряну, бригадир шабашников, «рассветовский молдаванин», как его давно уже все называли. Ион был одет легче: в фуфайке и кирзовых сапогах, и это в минус тридцать один. Молдаване, как я заметил за годы, переносили мороз плохо, но гордость не позволяла им одеваться «как деды»; Иону было сорок три, и молдавская гордость в нём была крепче курского мороза.

— Павел Васильевич, — Василий Степанович говорил тихо, как всегда, когда объяснял серьёзное. Золотые руки, но язык небогатый: когда Василию Степановичу нужно было много сказать, он обычно просто показывал. — Две трещины. Одна — у клуба, на развилке, метров двадцать от котельной. Вторая — возле фермы, на спуске в овраг. Обе — мелкие, газ травит, но не сильно. Запах заметил вчера вечером, когда обход делал. Утром — подтвердилось.

— Насколько срочно?

— Срочно — не «прямо сейчас». Но — сегодня. Если оставить до завтра — либо разойдётся, либо замёрзнет то, что рядом, и будет хуже. Работать нужно днём, пока светло. Вечером уже не видно.

— Сколько нужно людей?

— Двоих хватит. Меня и Иона. Остальные — не лезьте, там работа точная. Я варю, Ион держит. Час на трещину, плюс прогрев. К обеду — первая, к темноте — вторая.

— Отключим подачу газа?

— По одной ветке. На два часа каждая. Я предупредил Нину Степановну — она побежала по деревне объявлять, чтобы плиты не оставляли включёнными, иначе газ кончится внутри, а когда включат — воздух в трубе, не зажжётся, а начнёт травить в квартире.

Рациональность Василия Степановича — отдельный феномен. Человек, окончивший пятилетку сельского училища в пятидесятых, без всяких инженерных курсов понимал газовую безопасность так, как её понимают на курсах в МИСИ. Не по учебнику — по природе. Он чувствовал металл, чувствовал газ, чувствовал сварочный шов. В 2024-м он был бы ценным консультантом у «Газпрома», с зарплатой, от которой в 1984-м у Василия Степановича случился бы обморок.