Год урожая 4 (СИ), стр. 33

Знал ли я, что будет дальше? Знал. Рейган через две недели произнесёт речь, в которой назовёт СССР тем, что я уже слышал из 2024-го: «империей зла». Хотя «империю зла» он впервые сказал ещё в марте, до KAL 007. После «Боинга» это словосочетание получит вторую жизнь. Будут санкции, бойкот Олимпиады в Лос-Анджелесе (уже решённый, но теперь — с новыми основаниями). Будет похолодание отношений на несколько лет.

Но это всё — далеко от Курской области. От «Рассвета». От нашей фермы и магазина. Холодная война идёт на уровне глобальных стратегий. Деревня живёт другим: посевная, уборка, надои, хозрасчёт, бонусы. И эта деревенская жизнь — она важнее любых Рейганов и Боингов. Потому что Рейганы приходят и уходят, а земля — остаётся. И люди, которые на ней работают, — остаются.

Андропов — болеет. Это я тоже знал. Через пять месяцев его не станет. Страна будет жить под Черненко год, потом — Горбачёв, потом — большие перемены. KAL 007 в этой большой картине — эпизод. Тяжёлый, грязный, но — эпизод. Один из десятков, которые предстоят.

Моя задача — не думать про это слишком много. Моя задача — работать. Завтра — на ферму. Послезавтра — на поле, проверить готовность к уборке. Через две недели — уборка пшеницы. Кузьмич ждёт рекорда — тридцать шесть центнеров. Антонина расширяет переработку. Магазин в райцентре торгует, выручка стабильная.

Жизнь идёт. И моя — тоже. Двести шестьдесят девять погибших в Японском море — память о них останется во мне как у любого человека: где-то в углу, тихо, без воплей и митингов. Жалко. Но винить я буду тех, кто заслужил, — а не своих лётчиков и не свою страну.

Уснул не сразу. Лежал и думал о деревне. О Кузьмиче с тетрадкой. О Маше за прилавком. О Кате со стихами. О тысяче маленьких вещей, из которых складывается «Рассвет».

Это — главное. Большая политика — фон. Деревня — суть.

Завтра — работать.

Глава 13

Уборка-83

Пшеница легла золотом в третью неделю сентября. Рано утром, когда солнце ещё стоит низко и поле лежит как расплавленный металл, Крюков выехал на край поля номер три, сорвал колос, растёр в ладонях, посмотрел на зерно и произнёс одно слово:

— Готово.

Пятая уборка началась.

За пять лет я перестал бояться уборочной. Первая была паникой: техника ломалась, люди не выходили, дожди шли как по заказу, и я, менеджер из 2024-го, который до попадания видел комбайн только на картинке, бегал между полем и правлением как загнанная лошадь. Вторая была тяжёлой. Третья — рабочей. Четвёртая — уверенной.

Пятая была машиной.

Четыре тысячи четыреста гектаров. Три бригады. Два своих комбайна, один арендованный у Зуева (бартер по-прежнему работал, хотя при Андропове полковник стал осторожнее). Одиннадцать тракторов на ходу, двенадцатый Василий Степанович обещал к концу месяца. Крюков составил график уборки, Воронцов консультировал по срокам дозревания на опытных делянках, бригадиры знали каждый свой участок как собственный огород.

И впервые за пять лет уборка шла не просто как сев и жатва. Она шла как экономическая операция. С хозрасчётом.

Кузьмич убирал первым. Поле номер четырнадцать, его гордость, его рекорд.

Я приехал к нему в шесть утра. Сентябрьский рассвет, розовое небо, роса на стерне, запах свежесрезанной пшеницы, от которого кружится голова. Комбайн «Нива» (СК-5) стоял на краю поля, готовый. Кузьмич был уже в кабине, кепка надвинута на глаза (рабочий режим), рука на рычаге. Андрей стоял рядом с тетрадкой.

— Палваслич! — Кузьмич высунулся из кабины. — Крюков говорит, на четырнадцатом поле в этом году тридцать шесть будет. Тридцать шесть! Если погода не подгадит.

— А по хозрасчёту?

Кузьмич хмыкнул. Три месяца назад этот вопрос вызвал бы ворчание. Теперь вызывал гордость.

— По хозрасчёту — себестоимость центнера на четырнадцатом поле: четыре рубля двенадцать копеек. Прошлый год было четыре семьдесят. Экономия — пятьдесят восемь копеек на центнере. На тридцати шести центнерах с гектара, на ста восьмидесяти гектарах — это… — он замолчал, считая в уме. Кузьмич, который три года назад не знал слова «себестоимость», считал в уме. — … три тысячи семьсот пятьдесят рублей. Экономия. Только по одному полю.

— Кузьмич, — я сказал. — Ты меня пугаешь.

— Чем?

— Ты считаешь.

Он рассмеялся. Первый раз за утро, громко, хрипло, кузьмичёвски. Потом надвинул кепку, включил комбайн, и «Нива» пошла по полю, оставляя за собой ровную стерню и золотую пыль в воздухе.

Андрей записал в тетрадку: «Поле 14. Начало уборки — 6:15. Комбайн 'Нива" СК-5, №02. Расход горючего на начало смены — показание счётчика.» Аккуратным почерком.

Я смотрел на них обоих — отца и сына (не по крови, но по судьбе: Кузьмич вырастил Андрея заново, вытащил из тёмной комнаты, поставил на ноги, дал работу и смысл) — и думал о том, что вот она, настоящая метрика хозрасчёта. Не проценты в ведомостях Зинаиды Фёдоровны. Не графики для Стрельникова. А Кузьмич, который считает в уме экономию на гектар, и Андрей, который записывает показания счётчика каллиграфическим почерком. Живые люди. Которые научились думать по-другому. За полгода.

Итоги уборки Крюков сводил неделю. Каждый вечер — в конторке, с Воронцовым (который приезжал специально — данные с опытных делянок), с Зинаидой Фёдоровной (ведомости, урожайность по полям, привязка к затратам).

Цифры я получил двадцать восьмого сентября. Крюков положил на стол три листа, исписанных его почерком — мелким, точным, агрономическим. Сел напротив. Сказал:

— Погнали.

Средняя урожайность по хозяйству — тридцать один центнер с гектара. В прошлом году было двадцать восемь и шесть. Рост — два с половиной центнера. Восемь с лишним процентов.

Первая бригада, Кузьмич: тридцать шесть. Личный рекорд. Прошлогодние тридцать пять и два побиты. Не намного, но побиты. Кузьмич — на вершине, и вершина продолжает расти.

Вторая бригада, Степаныч: тридцать. Тридцать! Для Степаныча — прорыв. Прошлый год — двадцать семь. Рост — три центнера, одиннадцать процентов. Оптимизация маршрутов, экономия горючего, точная дозировка удобрений по Воронцову. Степаныч сработал не мускулами, а головой. И голова дала три центнера.

Третья бригада, Митрич: двадцать семь. Как в прошлом году. Стабильно. Без прорывов, без провалов. Но: при себестоимости ниже всех. Митрич не гнался за центнерами. Митрич гнался за рентабельностью. И выиграл. Потому что двадцать семь центнеров при минимальных затратах — это больше денег в кармане бригады, чем тридцать центнеров при максимальных.

Залежи подтянулись. Первая очередь (поднятые три года назад) — тридцать. Вторая (два года) — двадцать шесть. Третья (этого года, с бор-молибденовой подкормкой Воронцова) — двадцать два. Для залежей двадцать два — отлично. Через два года третья очередь даст двадцать восемь, а то и тридцать. Я это знал не из будущего, а из крюковских расчётов, которые за пять лет ни разу не ошиблись больше чем на полтора центнера.

— Иван Фёдорыч, — я посмотрел на Крюкова. — Тридцать один — средняя. Когда я сюда пришёл, было четырнадцать.

Крюков помолчал. Он не любил пафоса. Не любил подведения итогов. Не любил, когда его хвалили. Но — четырнадцать и тридцать один. Разница в два с лишним раза. За пять лет. Это — его разница. Его севооборот, его агрохимия, его тетрадки с расчётами нормы высева.

— Земля хорошая, — сказал Крюков. И это было всё. Для Крюкова земля хорошая, а он просто помог ей. Двадцать пять лет помогал, и теперь — результат. Скромность, за которой — профессиональная гордость такой плотности, что её можно резать ножом.

Воронцов, сидевший рядом, не выдержал:

— Иван Фёдорович, земля хорошая, но без вашего севооборота она давала бы те же четырнадцать! Бор на третьей очереди — это наш совместный результат, но база, фундамент — ваш!

Крюков посмотрел на Воронцова. Четыре месяца назад смотрел с настороженностью: «доцент, теоретик, что он понимает в поле». Сейчас смотрел с теплотой, которую Крюков умел выражать только одним способом: