Год урожая 4 (СИ), стр. 13

Но сейчас — не о полях. Сейчас — о Мишке.

Восемнадцать лет. Мишка — восемнадцать. Катя — тринадцать. Через пять лет — Катя тоже уедет. Тоже — институт, город, своя жизнь. Дом — опустеет. Валентина — рядом, но — дом без детей — другой дом. Тише. Просторнее. Пустее.

В прошлой жизни — у меня не было детей. Квартира, работа, тиндер, доставка суши — стандартный набор московского менеджера тридцати восьми лет. Дети — «когда-нибудь потом». «Потом» — не наступило. Потому что — попал сюда.

И здесь — получил. Не своих — чужих. Которые стали — своими. Мишка, который звонил «бать» и канифолил пальцы. Катя, которая читала стихи и спрашивала «папа, а почему?» Дети, которые росли при мне — и которых я растил. Не идеально — кто растит идеально? Но — как умел. С ордами, с хозрасчётом, с «учи английский» — как умел.

И вот — Мишка уехал. Первый. Первый — самый трудный. Потому что — первый раз. Первый раз — пустая комната, первый раз — «сын в общежитии», первый раз — «а что он ест?», «а он высыпается?», «а девушка у него — нормальная?»

Отцовство. В 2024-м — подписан на три телеграм-канала по детской психологии. Здесь — кепка Кузьмича и «бать, зашибись». Но суть — та же: тревога, гордость, бессилие. Тревога — потому что мир опасен. Гордость — потому что вырос. Бессилие — потому что — уехал, и теперь — сам.

Сам. Мишка — сам. Со своим осциллографом, со своим «Бейсиком», со своей Ленкой из педагогического (или — не Ленкой, но — кто-то есть, я видел по румянцу). Сам — и это правильно.

Пятилетний план Дорохова — сработал. Пункт первый: Мишка — не в армии. Выполнен. Пункт второй: Мишка — в институте. Выполнен. Пункт третий: Мишка — жив, здоров, счастлив. Выполнен.

Три из трёх. Стопроцентная конверсия. В KPI отцовства — максимальный балл.

Только — KPI не измеряют тоску. Не измеряют — «скучает». Не измеряют — пустую комнату с фотографией десятого «А». Не измеряют — тишину в доме, когда некому сказать «бать, зашибись».

Рассветово. Указатель. Поворот. Огни. Дым.

Дома — Валентина, Катя, борщ. Расскажу — про Мишку. Про общежитие. Про осциллограф. Про «клёво» и «зашибись». Валентина — улыбнётся. И пойдёт — в Мишкину комнату. Постоять.

А я — сяду за блокнот. Хозрасчёт, посевная, Стрельников, Дымов, магазин. Дела. Много дел. Дела — спасают от тоски. Всегда спасали. В обеих жизнях.

Мишка — в институте. Живой. Здоровый. С паяльником и «Бейсиком».

Уже — победа.

Глава 5

Рейды

Первый звонок — от Сухорукова, в семь сорок пять утра. Я ещё пил чай на кухне, Валентина собирала Катю в школу, и день обещал быть обычным — апрельским, с подтаявшим снегом и первой грязью.

— Павел Васильевич, — голос Сухорукова был таким, как будто его ночью разбудили и с тех пор не отпустили. — У нас — директива.

— Какая?

— Андроповская. Из обкома. Рейды. По району. Облавы.

Я поставил стакан.

— Подробнее.

— Подробнее — нельзя по телефону. Приезжай к одиннадцати. Совещание.

И положил трубку. Сухоруков — когда нервничает по-настоящему — становится лаконичен. Обычно его не остановить: полчаса вступительной части, двадцать минут — о «текущей обстановке», десять — о «стоящих перед нами задачах». А тут — минута. «Директива. Рейды. Облавы. Приезжай.» Значит — серьёзно.

Впрочем, я знал. Ждал. Андроповские облавы — часть легенды восьмидесятых. В 2024-м об этом писали в мемуарах, снимали документалки, вспоминали на форумах: «При Андропове днём в кино нельзя было пойти — менты проверяли, почему не на работе.» Байка — наполовину. Правда — на другую половину. Потому что Юрий Владимирович Андропов — человек из КГБ — верил: порядок начинается с дисциплины. А дисциплина начинается с контроля. А контроль начинается с рейдов.

Логика — прямолинейная, как железнодорожная шпала. Люди прогуливают — значит, нужно ловить. Ловить — в кинотеатрах, банях, магазинах, парикмахерских — везде, где в рабочее время можно обнаружить человека, который должен быть на заводе, в учреждении, на ферме. Поймал — записал — доложил — наказал. Простая арифметика, простая отчётность, простой KPI: количество пойманных прогульщиков.

В теории — красиво. На практике — советский абсурд в лучших традициях: потому что «ловить прогульщиков» — это одно, а «отчитаться о количестве пойманных» — совсем другое. Отчётность — требует цифр. Цифры — требуют пойманных. А если пойманных — мало? Значит — плохо работаешь. Значит — не выполняешь указания. Значит — ты сам — проблема.

И вот — районное начальство, от Сухорукова до последнего участкового, — оказывается перед выбором: либо — ловить (и рисковать, что поймаешь не того — жену секретаря райкома, например, которая в рабочее время забежала в универмаг за колготками), либо — рисовать (и рисковать, что проверят). Третий вариант — «ловить по-настоящему» — самый честный и самый опасный. Потому что если начнёшь ловить по-настоящему — поймаешь полрайона.

Совещание у Сухорукова — полный зал. Не малый кабинет, как обычно, — большой, актовый. Все председатели колхозов района (двенадцать человек), директора совхозов (три), начальники цехов, директор молокозавода, директор хлебозавода, директор средней школы номер два (непонятно зачем — видимо, для массовки), участковый Фролов (не родственник Лёхи — однофамилец), и — инструктор из обкома: молодой, бледный, с папкой, в костюме, который был ему велик.

Сухоруков — за трибуной. Вид — помятый, глаза — красные (не спал? или — выпил для храбрости? скорее первое — при Андропове лучше не пить, даже дома). Голос — торжественный и одновременно обречённый, как у командира, объявляющего о наступлении, в которое сам не верит.

— Товарищи! В соответствии с указаниями Центрального Комитета КПСС и лично Генерального секретаря Юрия Владимировича Андропова, а также директивой Курского обкома партии за подписью товарища Стрельникова Валерия Ивановича, в нашем районе проводится комплекс мероприятий по укреплению трудовой дисциплины и борьбе с прогулами, пьянством на рабочих местах и нарушениями производственного распорядка…

Читал — по бумажке. Длинно, канцелярски, с формулировками, которые рождались в обкомовских кабинетах и спускались вниз — как река, которая по пути собирает мусор. «Усилить контроль», «обеспечить проведение рейдовых проверок», «организовать дружины из числа коммунистов и комсомольцев», «составить графики патрулирования», «ежедекадно представлять отчёт о количестве выявленных нарушителей».

Ежедекадно. Раз в десять дней — отчёт. С цифрами. С фамилиями. С мерами «воздействия».

— Задача, товарищи, — Сухоруков оторвался от бумажки, посмотрел в зал. — Простая. Навести порядок. Показать, что район — на уровне. Что мы — выполняем решения партии не для галочки, а — по существу.

Зал молчал. Двенадцать председателей — смотрели, кто — в пол, кто — в потолок, кто — на меня (почему на меня? потому что я — орденоносец, и если орденоносец молчит — значит, можно молчать). Тополев — через два ряда, лицо — напряжённое, руки — сцеплены. Знает уже. Проблемы — уже начались.

Инструктор из обкома — встал. Бледный, худой, очки — большие. Не Дымов — другой, из организационно-партийного отдела. Голос — тонкий, казённый, как из громкоговорителя на вокзале.

— Товарищи руководители, обращаю ваше внимание: по области — сорок два случая нарушения трудовой дисциплины, выявленных в ходе рейдов за первую декаду апреля. Из них в нашем районе — ноль. Ноль, товарищи. Обком — задаёт вопрос: это значит, что в районе — идеальная дисциплина? Или — что рейды не проводятся?

Тишина. Тяжёлая, ватная. «Ноль» — это не комплимент. Это — обвинение. «Ноль пойманных» — значит, «ноль работы». В советской системе отчётности — нулевой результат хуже плохого. Плохой — можно объяснить. Нулевой — объяснять нечем.

Сухоруков побледнел. Я видел: он понял. Ему нужны цифры. Пойманные. Наказанные. Отчёт. Не для порядка — для обкома. Для Стрельникова, который — спросит. И который — нули — не принимает.