Восхождение Плотника. Том 4 (СИ), стр. 46

Савелий кивнул и собирался приступить к лечению, когда его окликнула ведьма.

— Сделай жаропонижающий отвар, чтобы сбить температуру, пока я буду прочищать каналы. Если ребёнок горит и при этом я полезу в его энергетическую систему, то могу спалить его к чёртовой матери.

— Сейчас сделаем. — Снова кивнул Савелий и полез на полку за сушёными травами.

Пелагея же подошла ко мне и тихо произнесла чтобы слышал только я:

— Это не просто закупорка каналов. Кто-то из волхвов Чернобога приложил к этому руку.

Не дожидаясь пока я что-то скажу в ответ, Пелагея начала доставать склянки из сумки и расставлять их на столе в определённом порядке, понятном только ей. Тёмные бутылочки, зеленоватые мази в глиняных горшочках, связки каких-то корешков и маленький полотняный мешочек, от которого тянуло болотной сыростью.

Я подошёл к Савелию и уточнил:

— Я то точно справлюсь, а вот твоя ведунья… — Начал было Савелий, но ведунья сама за себя ответила.

— Делай отвар умник и в мою вотчину не лезь. В ведовстве ты соображаешь столько же, сколько я смыслю в медицине.

— Да, да. Как скажешь. — Отмахнулся Савелий и посмотрел на меня. — Лечение займёт не один день. Матерей нужно где-нибудь разместить, и явно не в моей клинике.

Сказал он это таким тоном, будто уже устал от воя и стенаний женщин.

— Понял. Тогда лечите. — Кивнул я, а после направился к женщинам.

Бабы из Залесья ждали вердикта, сбившись в кучку у стены. Крупная тётка шагнула мне навстречу и спросила:

— Староста, что с нашими детками?

— Лечат, — коротко ответил я. — Пелагея с Савелием разберутся, а вам нужно где-то жить пока детки не встанут на ноги. Пойдёмте, покажу где вы можете остановиться.

Я повёл их к одному из пустующих домов, оставшихся после выселения микулиной родни. Дом был девственно чист от мебели и прочего барахла, которое мы конфисковали и распродали по указке приказчика.

— Ну вот. Можете ночевать тут. Я распоряжусь чтобы вам принесли одеяла, подушки, а заодно еду и воду.

Бабы тут же начали наводить уют. Кто-то подметал пол, кто-то растапливал печку, а две женщины платками пытались смахнуть паутину в углах комнаты. Пока всё это происходило, ко мне подошла крупная тётка, которую, как выяснилось, звали Марфой и рассказала подробности. Говорила она сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но суть я уловил.

Залесье, деревня в двадцати верстах за лесом, жила под властью старосты Прохора. Мужик он был не злой, но упрямый до остервенения и с головой, набитой суевериями вместо здравого смысла. Когда дети начали болеть падучей, Прохор решил что виноваты бесы и велел знахарю Матвею читать над больными заговоры.

Матвей честно пытался, но заговоры не помогали, дети продолжали биться в судорогах, и знахарь от бессилия запил. Запил так, что через неделю полез на крышу ловить жар-птицу, а через две стал разговаривать с покойной женой и доить воображаемых коз на околице.

Когда до баб дошли слухи что в Яриловке живёт ведьма и лекарь, которые лечат всё подряд, они собрались идти сюда. Прохор, узнав об этом и пришёл в ярость. Заявил что обращаться к ведьме есть позор для деревни и срамота бесовская. А ещё добавил что это опозорит его честь как старосты и запретил выходить за ворота поставив своих людей на лесную тропу, чтобы перехватывать беглецов.

— Мы три ночи ждали, пока на тропе караул сменится, — шмыгнула носом Марфа. — А потом ушли лесом, через бурелом. Маленьких на руках несли, старших за собой тянули. Волки выли где-то рядом, я думала сожрут, а куда деваться? Дети помирают, а староста козёл эдакий о чести своей печётся.

Я слушал Марфу и думал о том, что в каждом мире, в каждом столетии находится свой Прохор, для которого репутация важнее всего на свете. В прошлой жизни я видел похожих начальников на стройке: прораб, у которого рабочий сломал ногу, и вместо вызова скорой он три часа думал как замять инцидент, чтобы не попасть под увольнение за нарушение техники безопасности на объекте.

— Марфа, — произнёс я, когда тётка замолчала и утёрла слёзы, — не переживай, детей вылечим. А вы можете здесь жить столько, сколько потребуется. Едой и дровами мы вас обеспечим. Если наскучит без дела сидеть, то и работой тоже.

— Спасибо! Спасибо вам! — Марфа снова полезла хвататься за мой рукав, но я увернулся и вышел на крыльцо, пока благодарность не перешла в рыдания с заламыванием рук.

За сотню вёрст от Яриловки, в каменном здании боярской управы Дубровской волости сидел дьяк. Звали его Ефрем Козлович. Он расположился за дубовым столом и грыз ноготь большого пальца, не потому что тот был деликатесом, а потому что нервничал.

Привычка эта была мерзкая, Ефрем и сам это понимал, но ничего поделать не мог. Ногти он грыз с детства, когда мамка лупцевала его за ворованные пряники. Потом грыз в церковно-приходской школе, когда дьячок заставлял переписывать псалтырь по третьему разу.

А теперь грыз в собственном кабинете, обставленном по-чиновничьи скудно. Стол да два стула, полка со свитками и сальная свеча, от которой по стенам метались уродливые тени.

Перед Ефремом на столе лежал рапорт. Четыре строчки на берестяном обрезке, написанные корявым почерком десятника Глеба, с которым дьяк делил микулин жирок уже не первый год.

«Староста деревни Микуловка Микула Степанович убиен. Обернулся зверем и был убит жителями деревни. Новым старостой избран мастер-плотник по прозвищу Ярый. Деревня переименована в Яриловку.»

Ефрем перечитал рапорт в третий раз, хотя все четыре строки давно уже выжглись в памяти. Микула убит. Микула, который исправно таскал ему золотые каждую неделю, за что Ефрем со своей стороны закрывал глаза на двойную податную книгу и расхождения в отчётах.

Денежный ручеёк, который тёк в карман дьяка ровно и бесперебойно, и на который Ефрем уже купил дом в городе и завёл молодую любовницу. И вот этот ручеёк пересох.

Ефрем выплюнул обкусанный ноготь на пол и откинулся на спинку стула. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Дьяк был мужиком сухощавым, с вытянутым крысиным лицом и маленькими бегающими глазками, которые создавали впечатление что их владелец постоянно высматривает где бы чего стянуть. Впечатление было недалеко от истины.

«Зверем обернулся», — мысленно повторил Ефрем и скривился. Он, разумеется, знал про алтарь Чернобога в подвале Микулы, за это получал дополнительные три золотых в неделю. А чего тут такого? Деньги не пахнут, ведь так? За молчание мало где платят двенадцать золотых в месяц. А деньжата лишними не бывают.

Самое паршивое заключалось не в потере дохода. Доход, конечно, жалко, но дьяк пережил бы. Куда хуже было другое. Скорее всего все бумаги Микулы уже изъяли и передали сыскарям. Если сыскари потянут за ниточку имеющуюся в бумагах, то эта ниточка превратится в петлю на шее дьяка.

А дальше допрос, дыба, и предсказуемый финал в виде виселицы или четвертования. На такое даже любовница Машка смотреть не станет. Зачем ей провожать старого козла? Она найдёт себе нового, фигура есть, отсутствие моральных норм тоже. Чай не сгинет без Козловича.

Ефрем встал из-за стола и подошёл к окну. За мутным бычьим пузырём, заменявшим стекло, виднелся двор управы: конюшня, караульная будка, телега с сеном, мимо которой вышагивал часовой, закутанный в овчину до самых бровей. Обычный зимний день с обычными делами, вот только размеренная жизнь дьяка Козлова закончилась ровно в тот момент, когда сгинул Микула.

Ефрем вернулся за стол и достал из ящика чистый лист бересты. Потом сел и уставился на него, покусывая кончик пера. Потом вздохнул и стал писать:

«Я Ефрем Козлович, каюсь пред боярином Воротынским в том что недоглядел за вверенной мне вотчиной. Если бы я раньше нашел волхва Чернобога, то такого ужаса в Микуловке не произошло бы. Я не в силах выносить…»

— Как это слово то…? — Буркнул дьяк и почесал за ухом. — А! Точно. Совесть!

«Не в силах выносить мук совести, отчего решил пойти и утопиться. Ваш верный слуга дьяк Ефрем Козлович.»