Отмороженный (СИ), стр. 67

— А ты разве не узнаёшь его? — Маэстро чуть наклонил голову.

Я пригляделся. Вроде, знакомая вещица, однако все эти смартфоны для меня на одно лицо, особенно старые модели. А этот был явно старый, с потёртыми углами и трещиной на задней крышке. И тут в мозгу сверкнуло сполохом, я узнал.

Этот телефон я ей дарил. Лет семь-восемь назад.

— Это телефон твоей дочери, — холодно проговорил Маэстро. Я не успел даже к нему повернуться, но он, кажется, отлично знал, какой эффект произвёл.

Вмиг пересохло горло. Я попытался сглотнуть, но слюны не было.

— Включи его. Там нет кода блокировки. Зайди в галерею и нажми на первое видео, самое новое. Недавнее.

Пальцы у меня чуть дрогнули. Я уже понял, что сейчас увижу — понял по его голосу, по тому, как он откинулся на спинке стула и расслабился, будто зритель в кинозале.

Включил экран, зашёл в галерею, нажал на видео. Ролик загрузился не сразу — старый телефон подвисал.

А потом экран ожил.

Тусклый свет лампы. Подвал. На ворохе тряпья сидела она, моя Полинка. Руки связаны спереди, волосы спутаны, лицо грязное, распухшее от слёз. Она смотрела в камеру и говорила:

— Папа… прости меня. — Слёзы текли по её щекам, она не вытирала их, потому что не могла. — Об одном жалею, что умру, а ты так и не узнаешь, что я прошу у тебя прощения…

А потом что-то вдруг вспыхнуло в её глазах — отчаянное и злое.

— Будь ты проклят! — закричала она и рванулась связанными руками к тому, кто стоял за камерой. Телефон зашуршал, качнулся, упал. Запись оборвалась.

— Как видишь, твоя дочь у меня! — громко, на весь кабинет проговорил Маэстро, будто иллюзионист на сцене, выдававший секрет в конце номера. — Она в надежном месте, где никто и никогда не найдет.

Я с рыком бросился на Ордынцева. Ударом кулака сбил со стула, навалился сверху и молотил обеими руками по морде, по горлу. Маэстро дико хохотал, выплёвывая кровь, захлёбываясь ею. Влажный булькающий смех стоял в ушах, и от этого мерзкого звука хотелось бить ещё и ещё, всё сильнее.

— Говори, тварь, где она!

Я стиснул его горло пальцами и стал давить. Он хрипел, синел, глаза вылезали, но губы всё ещё кривились в улыбке.

— Погоди, Мороз, ты убьёшь его! — Седой навалился на меня сзади, повис на плечах. — А ну-ка, помогите!

Опера бросились ко мне. Одного я ударил кулаком, не глядя, второго швырнул к стене. Седого пихнул локтем в грудь и продолжал душить Ордынцева.

— Говори, сука, где она⁈

— Одно условие, — прохрипел Маэстро. — Ты же знаешь, я не боюсь смерти. Убьёшь — и она умрёт в подвале. Одна. В темноте. От голода и жажды. Ты можешь меня убить, но убьёшь сразу двоих — меня и свою дочь.

Он закашлялся, сплюнул кровь и прохрипел:

— Партия будет сыграна. Я вернулся за вами… в первом раунде я забрал твою жену. Не думаю, что ты сможешь жить после того, как погибнет ещё и дочь.

Я врезал ему ещё раз — так, что кровь брызнула мне на рубашку.

— Ты его убьёшь! — повис на моей руке Седой. — Не надо. Нужно спасать Полину. Он не должен сдохнуть. Эта тварь не должна сдохнуть, понимаешь?

Я разжал пальцы. Встал, пошатываясь от злости и бессилия. Маэстро лежал на полу, выплёвывая кровь и зуб, и дико улыбался разбитым ртом.

— Сука, — сказал я тихо. — Я тебя на кусочки порежу, если не расскажешь.

Маэстро перевёл взгляд на Паровозова.

— Ему скажу. Начальнику уголовного розыска. Наедине.

— Уйди, — Седой взял меня за локоть и негромко попросил. — Прошу тебя, Илюха. Дай мне с ним поработать. Он же конченый, если у него такой план, то не скажет тебе ничего.

Я лишь повел подбородком и направился к выходу из кабинета.

По пути потеснил опера с ушибленной челюстью. Ничего не сказал. Но тот кивнул, и по его глазам было видно, что он понимает.

Я стоял в коридоре у распахнутого окна. С улицы тянуло ветром, пахло ночной прохладой и озоном перед грозой. Этот город за окном, в темноте, был пуст. Без Женьки. А теперь, может быть, и без Полины.

Я понял, в чём смысл игры Маэстро. О чём говорила она, психологиня. Ему мало было убить меня. Убить — это слишком просто. Он хотел меня сломать. Забрать всех, кто мне дорог, одного за другим, и оставить стоять посреди этого города живым, но выпотрошенным, как рыбу.

Но нет… я не дам ему закончить эту партию. Что бы он ни задумал, чего бы ни потребовал, я сделаю так, что он содрогнётся. Весь город содрогнётся, если надо. И плевать на правила, на закон, плевать на всё. Всё-таки Отмороженным меня прозвали не просто так.

Через несколько минут Седой вышел из кабинета. Лицо у него было серое, будто он за эти минуты постарел лет на пять. Следом оперативники торопливо вывели Маэстро — уже в наручниках. Несмотря на побитый вид, Ордынцев шёл и улыбался.

Я почувствовал, как скрежещут зубы.

— Что он сказал? — я шагнул к Паровозову. — Какие его условия?

— Тише, тише, Илья, успокойся.

— Что, твою мать, он сказал?

Я схватил Паровозова за грудки, тряхнул и прижал к стене. Но он смотрел не на меня, а по коридору — на Ордынцева и на тех двоих оперов, что его уводили. Будто ждал, когда они скроются за поворотом. Будто торопил их молча — скорее, ребята, скорее.

Я понял.

— Стоять! — крикнул я операм. — А ну вернулись!

Те даже не обернулись, поспешили ещё быстрее, подталкивая Ордынцева. Маэстро, изрядно мной избитый, еле поспевал за ними, и всё равно они уже почти бежали.

— Стоять!

Я рванулся за ними, но Седой повис сзади, обхватив за шею.

— Погоди, Илюха, погоди, послушай, — бормотал он в ухо. — То, что он требует, это невозможно, послушай меня.

— Сука, отпусти, — прошипел я. — Что он требует? Отпусти — или ударю. Ты меня знаешь.

Паровозов отпустил. Поднял руки, отступил на шаг.

— Понимаешь, тут такое дело. Он сказал, что покажет, где Полина, и отпустит её. Только если ты его освободишь.

— Что?

— Только если освободишь. Отпустишь на волю. Ты же понимаешь, что это невозможно. Закон не позволяет убийц из-под стражи отпускать в обмен на чью-то жизнь.

— Это не чья-то жизнь, сука. Это жизнь моей дочери! Паровоз, ты что, не догоняешь? Совсем охренел?

— Да не отпустит он Полинку, пойми. Не отпустит, если даже ты его вызволишь.

— Это, твою мать, единственный шанс!

Я схватил его ещё раз, тряхнул. Седой даже не сопротивлялся, не пытался вырваться.

— Прости, — говорил он. — Прости. Я ничего не могу сделать. Мы найдём её, мы обязательно найдём Полю. Я уже позвонил, поднял весь личный состав. По тревоге поднимут всех, и кабинетных тоже. Будем прочёсывать город, переведем личный состав на усиленный режим работы. Землю будем рыть! Ты пойми!

— Рыть⁈ — я оттолкнул Паровозова к стене. — Ты же знаешь, что Маэстро невозможно обмануть! Невозможно…

На следующий день я был чернее тучи. Не спал всю ночь, думал.

Абрамов и Светлана сидели со мной в кабинете. Генерал нервно стучал пальцами по столу, Света молчала, подперев подбородок кулаком и поджав губы. Ловила мой взгляд, пытаясь подбодрить, но я на нее не смотрел.

— Ну не переживай так, Илья Фёдорович, — проговорил генерал. — Все службы подняты. И полиция, и спасатели, и волонтёров подключили, проверяем всё.

За это «не переживай» я готов был бы убить. Но только сжал зубы.

— Бесполезно, — сказал я. — Знаешь, Сергей Сергеевич, если Маэстро затеял эту игру, то поверь, он обставил всё так, что играть можно будет только по его правилам.

Еще несколько секунд, а может, минут, прошли в молчании. Им явно больше нечего было сказать.

— Я сейчас, — сказал я и поднялся. — Мне надо позвонить.

— Куда позвонить? — крикнул вслед Абрамов. — Илья, постой, куда ты?

Он боялся, что я натворю глупостей. И правильно боялся.

Я вышел. Абрамов и Светлана остались в кабинете.

Генерал подождал, пока за Морозом закроется дверь, и повернулся к психологу.