Отмороженный (СИ), стр. 57

Кирилл уставился на Маэстро. В глазах мелькнуло сомнение, но азарт и жажда мести оказались сильнее. И потом, если он сейчас откажется — что этот странный человек сделает с видео?

— Ну, диктуй.

Маэстро улыбнулся. Одним уголком рта.

Пока я был в кабинете один, позвонил в деревню.

— Алло, Щупин, привет. Докладывай, что там у тебя. Как дочь моя себя ведёт?

— Она… — замялся Валентин. — Она…

— Ну говори уже, не тяни кота за усы.

— Говорю как есть. Она, конечно, необычная, но вполне нормально себя ведёт.

— Чего? — выдохнул я. — Щупин, ты там не перегрелся случайно? Моя дочь — и нормально себя ведёт? Ты точно её охраняешь? Она не сбежала?

— Да здесь она, здесь, Илья Фёдорович, — заверил Щупин. — Бывают, конечно, у вашей дочери… ну, экзерсисы, но в целом мне даже… — он замялся. — Мне даже здесь нравится.

— Твою мать, Щупин. А ты не влюбился ли часом?

— Что? Нет-нет, что вы, что вы!

— Смотри. Дочь у меня умная. Охмурит, закрутит и будет тобой манипулировать. Понял?

— Да ну, какой влюбился. И вообще, у меня есть девушка.

— Ага, девушка у него есть, — хмыкнул я. — Смотри в оба. Всё, давай, до связи.

Я нажал отбой и не успел убрать телефон в карман, как он зазвонил снова. Незнакомый номер. Местный, вроде, не мошенники — регион совпадал с моим.

— Слушаю, — сказал я.

И услышал одну фразу. Всего одну. Голос был хриплый, сиплый, явно искажённый нарочно. Но что-то в нём показалось знакомым. Я не успел ухватить, что именно.

«Ты плохо искал детдомовскую подсказку».

И гудки.

— Чё? Мать твою…

Я посмотрел на экран, ткнул в журнал звонков, стал набирать тот же номер. Длинные гудки, потом тишина. Добавлен в чёрный список. Быстро сработали.

Так. Нужно пробить номер. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Это послание от Маэстро, сто процентов. Вот только голос — не Маэстро. Голос был другой, моложе, и собеседник ломал его специально, хрипел, сипел, но видно было, что это не его настоящий тембр. Кто же… Чёрт, не могу вспомнить, чей это голос. Слышал где-то, точно слышал.

Ладно, хрен с ним, разберёмся, пробьём.

Набрал Седого.

— Алло, старый. Короче, нужно срочно пробить телефончик. Я тебе скинул номерок. Сделай по классу формулы один?

— Принял, отработаю побыстрее. Что нового?

— Ничего нового. Работаю. Ты как?

— Тоже работаю, — буркнул тот.

— Плохо работаешь, старый. Маэстро до сих пор не пойман. Давай, активизируй своих оперов. Где-то же он днюет-ночует, где-то берлогу устроил. Участковых подключай, пускай все кварталы прошерстят. Все дома, где недавно поселились подозрительные люди.

— Да знаю я, но город у нас большой…

— Короче, жду от тебя результат по номеру. Всё, давай.

В кабинет вошла Светлана. Она ходила к Абрамову, докладывала ему наши наработки. Мне самому бегать к начальству с каждым чихом было недосуг, вот я и отрядил для этих дел её. Пускай пользу приносит, раз уж приставили.

— Что случилось? — спросила она. — У тебя какой-то озабоченный вид.

— Надо кое-что проверить. Я скоро.

Я взял с подоконника мотоциклетный шлем и вышел.

Дверь в квартиру убитой воспитательницы была чуть приоткрыта. Бумажная полоска с печатью аккуратно отклеена, но не повреждена. Кто-то проник внутрь после опечатывания. И знал, как это сделать, не оставив следов повреждений.

Чёрт. На хрена?

Я вытащил пистолет, передёрнул затвор. Вошёл внутрь. Тишина. Только капал кран на кухне. В комнате всё осталось, как было после осмотра. А вот на кухне…

Лужа крови на полу уже засохла бурой коркой. Труп увезли, но контур тела ещё читался по пятнам. И там, на кухонном столе, из сигаретных окурков было выложено слово.

ПЛАМЯ.

Пять букв. Сначала мне просто бросилось в глаза это слово, но потом, уже отведя взгляд к мойке и к окну, я понял — это не всё. Метнулся снова к столу. Присмотрелся, взглядом пересчитал окурки. Буква П — три штуки. Л — два. А — три. М — четыре. Я — пять. Итого семнадцать.

Семнадцать.

Семнадцать шрамов от ожогов у Маэстро из детства. Семнадцать окурков. Его число. Его подпись.

Я сфотографировал слово на телефон и стал ломать голову. «Ты плохо искал детдомовскую подсказку». Послание оставлено здесь, в квартире воспитательницы детдома. Пламя. Окурки. Огонь, пожар? Нет, не то. Детдом, костёр — лето, куда возят детдомовских летом? Я стал прокручивать биографию Маэстро, которую знал уже назубок. Ордынцев попал в детдом летом, после гибели матери. И их сразу вывезли в пионерский лагерь.

Пионерский лагерь.

Сука.

Я рванул на выход, скатился по ступенькам, вскочил на мотоцикл и погнал.

Дорога шла через лес, узкая, разбитая, в колдобинах. Мотоцикл прыгал на кочках, и я держал руль так, что побелели костяшки. Выбоины, вымоины, корни деревьев, торчащие из земли, как жилы. Разогнаться толком не получалось, но я выжимал всё, что мог. Счёт явно шёл на минуты.

Ворота пионерского лагеря я увидел издалека. Над ними, из сваренных железных труб, облезших и лопнувших от ржавчины, читалось название. «Пионерский лагерь Пламя». Буква «и» отвалилась и висела на одной точке сварки, покачиваясь и скрежеща на ветру.

Рядом на постаменте пионер без руки таращился в пустоту.

Я остановил мотоцикл, выставил на подножку, снял шлем и повесил на руль. Шлем тут же соскользнул, грохнулся на землю и покатился. Я махнул рукой. Не до него.

Вызывать опергруппу было некогда. Если Маэстро оставил подсказку, значит, где-то здесь кто-то умирает прямо сейчас. И каждая секунда на счету.

Я побежал по территории с пистолетом в руке. Корпуса с выбитыми окнами, заросшие плющом. Столовая с провалившейся крышей. Спортплощадка, где баскетбольное кольцо висело на одном болте. Никого. Тишина. Птицы и те молчали, будто вымерли.

И тут я увидел тело.

На сцене танцплощадки, под провисшей крышей, в глубине, в тени. Я его не сразу разглядел — тень была густая, а тело лежало ничком.

— Эй! Ты жив? — крикнул я.

Но человек не шевелился. Джинсы, дизайнерская футболка в модных порезах. Парень.

Я поднялся на сцену, перешагивая через трещины в досках. Подошёл ближе. Повернул его голову.

Твою ж медь. Брови мои поползли на лоб.

На сцене лежал Кирилл Конев. Мажорчик. Сынок замгубернатора. Язык вывалился, лицо посинело, на шее багровела странгуляционная борозда. Глаза были открыты. Остекленевшие, они смотрели в ржавый провисший купол и уже ничего не видели.

Маэстро его задушил. И оставил здесь, на сцене заброшенного пионерского лагеря, как декорацию к спектаклю, зрителем которого должен был стать я. Или не зрителем?

Сука. На этот раз я опоздал.

Я присел рядом с телом, обыскал. Только новый телефон, экран заблокирован. Кожа уже остывала. Он был мёртв минимум час, может, больше. Я бы, выходит, не успел, даже если бы сразу всё разгадал. Маэстро рассчитал время так, чтобы я приехал и увидел только вот этот печальный, отвратительный результат. Он хотел именно этого — чтобы я стоял над трупом и понимал, что снова проиграл.

Но почему-то я не расстроился, что опоздал. Потому что Кирилл Конев был мразью, и я это знал. И убил тот его не потому, что паренёк ему мешал, а потому, что… Хрен его знает. Хотел поставить меня перед выбором. Жалеть или не жалеть? Искать убийцу мажорчика или махнуть рукой? Нет, все это не то.

Но закон есть закон, убийство есть убийство, и я обязан работать, даже если жертва при жизни заслуживала хорошего пинка под зад, а не многих часов труда следственной бригады.

Я достал телефон и набрал Седого.

— Старый. Бери опергруппу и дуй в заброшенный пионерский лагерь «Пламя». Двадцать кэмэ по лесной дороге на юго-запад. Тут труп. Кирилл Конев, сын замгубернатора.

Пауза на том конце была долгой.

— Ты серьёзно? — хрипнул Седой.

— Считаешь, я бы так шутил? Серьёзнее некуда. И это Маэстро.