Отмороженный (СИ), стр. 51

Она замолчала. Чай в её чашке остывал, и пар уже не поднимался.

— А он вдруг зашипел мне. Тихо так, по-взрослому. Сказал: если я его ударю, он меня убьёт. Так же, как убил свою мать. Подожжет спящую. Так и сказал, вот этими словами.

На кухне стало тихо. Светлана замерла с чашкой у губ.

— Глаза у него при этом были, знаете, очень спокойные, — продолжила старушка. — И одновременно злобные, так что тут сомневаться не выходило — он не шутит. Ни в угрозе, ни в том, что действительно это сделал с матерью. Я тогда растерялась. Понимаете, если бы я пошла в милицию, мне бы никто не поверил. Сказали бы — ребёнок фантазирует. Или — это несчастный случай, следствие же так и закончилось. В бумагах написано, что и говорить дальше.

— Да, — подтвердил я. — Отказной был. Пожар от непотушенной сигареты. Типовой случай.

— Я держала это в себе все эти годы, — сказала Евгения Степановна и посмотрела на свои руки, лежавшие на клеёнке. Руки были сухие, в пигментных пятнах, с набухшими венами. Руки женщины, которая всю жизнь поднимала чужих детей. — Пыталась, конечно, и так, и этак, чтобы его исправить. Убрать эту злобу на весь мир, заменить, излечить. Но, видимо, не получилось.

Она тяжело вздохнула и ещё минуту будто бы приходила в себя, уговаривала поднявшуюся горечь уйти снова вглубь. И произнесла другим, пусть уставшим, но не таким напряженнным голосом:

— А потом его посадили, на всю жизнь, и я думала — ну слава богу, хоть теперь прекратятся его мучения. И жертв больше не будет.

Я отставил чашку. Деваться некуда, так лучше не тянуть.

— Он сбежал, — коротко сказал я.

Старушка схватилась за сердце. Я уже прикидывал, где тут какие-нибудь живительные капли.

— Как сбежал? Как он мог сбежать?

— Так получилось, — сказал я. — Мы к вам за этим и пришли. Чтобы его поймать, нам нужно знать. Расскажите про него побольше. Не что-то конкретное — повадки, привычки, что любил, чего боялся. Может, это натолкнёт нас на что-нибудь.

— Он что же, уже начал убивать? — совсем тихо спросила бывшая воспитательница.

— К сожалению, да, — кивнул я.

Евгения Степановна долго молчала. Смотрела в окно, за которым во дворе крутилась облезлая каруселька и визжали дети. Потом покачала головой и проговорила, еле слышно:

— Лучше б я тогда его…

И не договорила. Но мы поняли.

Мы вернулись со Светланой в кабинет. Я сел за стол, она устроилась, почти уже привычно, напротив. Разложила перед собой папку с фотографиями и задумалась, постукивая ноготками по столешнице.

— Странно, — первым заговорил я. — Получается, мать тушила об него окурки. А когда я его взял в первый раз, у него на плече были свежие ожоги. И количество этих ожогов совпадало с количеством жертв. Я тогда думал — он ставит себе отметки, как снайпер зарубки на прикладе. Как летчик звёздочки на фюзеляже истребителя, сколько сбил. Но почему таким болезненным способом, я понять не мог.

— Всё ясно, — сказала Светлана и перестала барабанить.

Она разложила передо мной фотографии. Целый ряд — все его прошлые жертвы и нынешние. Риелторша, Чижова, неудавшаяся жертва Алла Гордеева. И рядом — старая, пожелтевшая фотография его матери.

— Смотри, — она ткнула ноготком в снимки. — Они все худые, стройные, с острыми чертами лица. А вот его мать.

Я посмотрел на фотографию. Сухая хмурая женщина с впалыми щеками и тяжёлым злым взглядом. Смотрела в объектив так, будто ненавидела и фотографа, и весь мир за его спиной.

— Она так смотрит, — проговорила Светлана и поёжилась, — что мне самой не по себе. Неудивительно, что Ордынцев стал таким зверем.

— Ладно, мы как-то уже выяснили, что там плюс-минус один типаж, — ну, а ожоги? Зачем он себя прижигал? Он сказал на допросах, что прижигает паяльником.

— Это дань уважения матери, — сказала Психологиня.

— Как это?

Светлана помолчала, собираясь с мыслями. Потом заговорила немного другим академическим голосом, каким, наверное, читала лекции где-нибудь.

— Он каждый раз, выбирая жертву, ищет женщину, похожую на мать. Худую, стройную, с резкими чертами. И каждый раз, убивая, он снова и снова убивает свою мать. Ордынцев настолько переполнен травмирующей ненавистью к ней, что даже убить её, грубо говоря, ему не хватило — он воспроизводит это первое убийство раз за разом. И получает от этого разрядку. На какое-то время ему становится легче, напряжение уходит. Но ненадолго.

Она взяла детскую фотографию Маэстро — худой мальчишка в шортиках на подтяжках и рубашке, застёгнутой под горло. Вряд ли он мерз, скорее всего, так носить его заставляла мать — скрыть следы побоев. Глаза на снимке были пустые и взрослые.

— А потом в нём просыпается другая часть. Не убийца, а сын. Тот самый забитый мальчик. И эта часть чувствует вину за то, что он сделал с матерью. В нынешнее время — с очередной женщиной, жертвой. Сыновние чувства берут верх, и он наказывает себя от её имени. Делает с собой то, что делала она. Прижигает. Один раз убил — один ожог. Следующая жертва — ещё один. Это не зарубки на прикладе. Это самонаказание. Ритуал искупления, если хочешь.

— Да он больной урод, — сказал я. — Совсем псих. Я повидал многое, но каждый раз поражаюсь, насколько у него всё перекручено внутри.

— На самом деле, — проговорила Светлана, — это довольно типичный психотип серийного убийцы, травмированного в раннем детстве. Я изучала подобные случаи, но вживую, конечно, это совсем другое ощущение. Смотри. Есть три ключевых фактора, и у Ордынцева совпали все три.

Она загнула палец.

— Первый. Систематическое физическое насилие со стороны матери в период формирования личности. Ожоги, побои. Ребёнок растёт в постоянном страхе и боли. Мозг перестраивается, зоны, отвечающие за эмпатию, буквально не развиваются. Он не научился сочувствовать, потому что для этого нужен какой-то пример — а ему никто никогда не сочувствовал.

Второй палец.

— Второй. Убийство матери в детском возрасте. Он уничтожил источник боли, но одновременно уничтожил единственного значимого человека в своей жизни. Мать — это и мучитель, и вся его вселенная. Других привязанностей у него не было. И вот эта двойственность, ненависть и любовь к одному человеку, так сильно тянула в разные стороны, что буквально разорвала его психику на две части. Одна часть ненавидит мать и хочет убивать её снова и снова. Другая любит и тоскует по ней. Обе части живут в нём одновременно и не могут договориться. Это называется амбивалентная привязанность, и у серийных убийц она встречается в подавляющем большинстве случаев.

Светлана посмотрела на меня, ожидая реакции, но я пока что внимательно слушал и не торопился делать выводы. Тогда она продолжила:

— И третий. Безнаказанность первого убийства. Следствие списало гибель матери на несчастный случай. Ребёнок убил и не понёс наказания. Для формирующейся психики это катастрофа. Он получил чёткий сигнал: убивать можно, и тебе за это ничего не будет. Вот с этим сигналом он и жил дальше. Детдом не исправил, опять же, если сильно упрощать — потому что к тому моменту исправлять было уже нечего. Стимулы не работали, пугать особенно нечем. Личность сформировалась. Он научился прятать свою тёмную часть, носить маску нормального человека. Но чем глубже прячешь, тем больше скапливается напряжения, и когда оно стало невыносимым, он начал убивать.

Светлана замолчала. Подвинула ко мне детскую фотографию мальчика с пустыми глазами.

— Он ищет мать. Каждый раз находит, каждый раз убивает. И каждый раз не может убить до конца, потому что мать внутри него бессмертна. Поэтому ему нужна следующая жертва. И следующая. Он будет убивать, пока его не остановят. Сам он остановиться не может. Физически не способен.

Я посмотрел на разложенные фотографии. Худые женские лица, одно за другим. И среди них — сухое злое лицо его матери. Действительно похожи. Все до одной.

— И вот ещё что, — добавила Светлана тише. — Игра с тобой, ребусы, шарады — это тоже часть его ритуала. Ему мало просто убить. Ему нужен зритель. Нужен достойный противник, который оценит его спектакль. Ты для него — и враг, и публика одновременно. Он хочет, чтобы ты видел, как он работает. Восхищался. Ужасался. Это для него на данный момент даже важнее самого убийства.