Ненормальный практик 10 (СИ), стр. 26

Он находился у самого начала коридора, и каждого солдата, проходящего мимо, накрывал волной своей развёрнутой ауры. Это не было атакой или же давлением, он просто стоял в полной ауре, от которой каждый китаец и японец оказывался пронизан мыслью:

«Вы пришли не туда. Это не ваша земля. Эта земля помнит других хозяев, и хозяева эти стоят за каждой травинкой, за каждым камнем, за каждой каплей снега в горах. Вы прошли по нам, как проходят по чужому ковру в грязных сапогах. Мы не убьём вас за это. Мы просто покажем вам, невеждам, что вы здесь были слабыми и недостойными даже смерти. Помните. Помните… Помните…»

Это не были слова, да и вообще не было сообщением в обычном смысле, а скорее ощущение, которое аура Лорда навешивала каждому, и которое отпечатывалось в памяти. Китайский ветеран чувствовал это как горький стыд. Молодой мобилизованный крестьянин ощущал как тоску по родной деревне, которую не должен был покидать. Старший офицер осознавал, что вся их кампания была ошибкой. Все чувствовали разное. Но у всех оставалось одно общее впечатление, что не сотрётся никаким временем и никакой пропагандой: эта земля не принимает нас. Мы здесь умрём. Лучше никогда сюда не возвращаться.

Это было самое медленное, самое тихое отступление в военной истории долины Хуньце…

Утро перешло в полдень.

В переплетении Доменов всё ещё гремели удары. Из тумана вырвался синий эфирный луч и срезал верхушку ближайшей разрушенной башни, как ножом по маслу. Следом — густой зелёный поток, что мгновенно прожёг камни на сотню метров в сторону, оставив тёмные борозды с шипящими краями. Тут же из тумана вылетел Вэй — медвежара врезался в крепостную стену жирной спиной, тут же поднялся, отряхиваясь, и снова бросился внутрь тумана на четырёх лапах. Чуть позже — Ледяной Исполин, выброшенный из Доменов, пропахал землю с травой. Генерал секунд пять лежал неподвижно, потом медленно присел и, опираясь на ледяной меч, также медленно встал, после чего потопал обратно в туман.

Внутри Доменов и самой туманности, Стальной Медведь Вэй остановился.

Не опустил алебарду, а просто переводил дыхание посреди ледяной пустоши, снег на лесной высокой траве по колено, кругом замёрзшие лужи, белые сталактиты, свисающие с купола. Воронцов тоже остановился, и ему нужно было продышаться. Из левого плеча генерала капала кровь, мундир на боку распорот, оттуда виднелась глубокая рана. У Вэя из правого бедра торчал ледяной осколок, размером с копьё, медведь не выдёргивал его, дабы не потерять ещё больше крови.

Сам же Вэй думал о Шэне.

«Где он? Десять минут давно прошли. Я бьюсь со стариком три часа. Где Шэнь? Почему он не подошёл? Я даже не чувствую эха его техник…»

Стальной Медведь повернул тяжеловесную башку, попытался посмотреть через туман — ни черта не видно. Шэнь был его братом по оружию двадцать лет. За эти годы Вэй научился чувствовать ауру брата с многокилометрового расстояния.

Он вновь прислушался.

Ничего.

Никаких отголосков.

Её просто не было.

Ни ближе, ни дальше, ни в какой стороне поля. Шэнь не стоял за пределами Доменов, ожидая удобного момента. Не разворачивал поблизости свой собственный. И не лежал раненый. Шэня вообще не было в радиусе восприятия, а он у Стального Медведя в Слиянии был километров в десять.

Какое-то время Вэй просто стоял и слушал тишину.

Потом очень медленно вздохнул.

И всё понял.

Нет, он не стал рычать матами, не бился в ярости и не пытался прорваться сквозь стену тумана наружу, чтобы догнать предателя. Просто вспоминал о том, сколько раз прикрывал своего братца в предыдущих кампаниях. Сколько получил ран, спасая его.

«Брат. Ты обманул меня. Ушёл, оставив меня одного… Как и все мои воины… Все оставили меня здесь помирать… Одного за всех.».

Воронцов, стоящий напротив, напитавшись эфиром, выпрямился, собрал в правой свежий ледяной клинок. И посмотрел на медведя куда внимательней, ведь понял, что до того только что дошло. Опытный воин видит такие вещи без слов.

— Бросил тебя друг, неприятно, понимаю, и со мной такое случалось, — вздохнул Воронцов без насмешки. Наоборот, с каким-то простым мужским сочувствием, которое один старый солдат высказывает другому.

Вэй кивнул.

— Бросил, — пробасил он медвежьим басом с оскаленной пастью. И, помолчав, добавил со спокойной горечью: — Я бы за него умер, имперец. Без вопросов. Если бы он попросил.

— Знаю, Медведь, — отозвался Воронцов. — Я бы за своих тоже умер. И они за меня. У нас, наверное, в этом смысле служба устроена правильнее.

— Наверное.

Они помолчали. За пределами Доменов отступали армии Китая и Японии, в крепости радостно кричали имперцы. Жизнь шла своим чередом.

Вэй взялся за алебарду обеими лапами.

— Давай, имперец, — пробасил он без рычания, по-человечьи. — Закончим это. Я не буду уворачиваться. Уходить мне теперь всё равно некуда и не к кому. Закончим это, как мужчины, без жалости друг к другу.

Воронцов кивнул.

— Согласен.

И ледяной клинок старого генерала поднялся в верхнюю позицию.

Вечерело.

Из тумана донёсся крик. Хриплый, резкий. Медвежий, в коем прозвучало что-то человеческое. Потом — тишина на пару минут.

И снова грохот. Куда тише. Реже. Но всё ещё упорный.

Вэй принимал удары один за другим. Медведь-шатун в нечувствительной к боли форме, погибал медленно. Воронцов работал расчётливо, без лишних эмоций. Каждая его атака резала сухожилие, разбивала сустав, обрывала нерв. Старый генерал не торопился, так как понимал важность момента. В своём роде это была не казнь, а ритуальное завершение жизни большого воина. Внутри соприкосновения Доменов температура упала до экстремальных значений, при которых обычный человечек умирал за пятнадцать секунд. Стальной Медведь, будучи в полном Слиянии, держался.

Но не бесконечно. Когда стемнело, из тумана вышла одна фигура.

Воронцов.

Ступал он по земле неспешно, с усилием. Опирался на древко алебарды Вэя, которую забрал. Левое бедро было чёрным от запёкшейся крови. Плечо висело под странным углом. Лысина и щёки в глубоких порезах, правый глаз заплыл и не открывался. Седая бородка опалена.

Но он шёл сам.

За спиной, в рассеивающемся ледяном столбе, оставался побеждённый Вэй. Аватар Медвежьего Божества распался, и тело старого китайского полководца было усажено у каменной глыбы. Голова опущена, глаза закрыты. Воронцов не стал рубить ему голову и забирать в трофей, только алебарду. Это был знак уважения победителя к побеждённому — оставить тело с головой, раз воин заслужил достойное упокоение.

Юный Александр, ожидавший Воронцова у южного пролома в крепость, кивнул.

— Долго ты, Григорий Михайлович, — ловя того за плечо. — Я уж думал, чаю тебе не заваривать сегодня.

— Молодой ты ещё, — прохрипел Воронцов через разбитые губы. Попытался усмехнуться, но усмешка получилась кровавой. — Не понимаешь. Мы с Медведем… оба из старой школы. А старая школа… не торопится. Мы всё, что знали… в этот бой вложили. Оба. Он дрался красиво, сволочь. Жаль только, не на нашей стороне.

Адъютант Орлов с другой стороны тоже подхватывал старого генерала под руку.

Юный Северов кивнул, принимая эти слова.

— А алебарду зачем взял?

Воронцов повернул на него заплывший глаз. Пару секунд молчал, прикидывая, отвечать или отшутиться. Потом всё-таки ответил серьёзно:

— У нас, в моём поколении, так заведено. Победил — взял. Это память. Я её к себе в кабинет повешу, на стенку, рядом с турецкой саблей и шашкой монгольского хана, которого в семидесятых под Алма-Атой положил. Раз в год буду на неё смотреть и вспоминать, какой у меня был хороший противник.

— Вот как, понятно, — кивнул Александр, сам же думая о том, что в его мире точно также поступали с ядром врага, но оружие обычно не трогали, если в нём не нуждались. Потому-то он и не взял катану Оды, так как нет в ней нужды.