Проклятый Врач. Том I (СИ), стр. 14

— Лена, — я повернулся к медсестре, стараясь говорить ровно. — Позвони в рентген-кабинет.

— Александр Сергеевич, там Семёныч дежурит, он не любит вне очереди… — начала она.

— Скажи, что я направляю. Если что, я сам позвоню.

Лена пожала плечами и пошла к телефону. Санитары переглянулись и вышли в коридор: явно попёрлись на улицу, чтобы покурить. Ну и ладно, пускай…

Я сделал глубокий вдох, размял шею и направился к Громову.

— Молодой человек, — я остановился рядом, скрестив руки на груди. — Вы себя хорошо чувствуете? Бледный какой-то.

Громов повернул голову и… в общем, всё и так было понятно: кожа сероватая, восковая. Губы с синеватым оттенком. Ногти на левой руке слегка посиневшие. Любой терапевт первого приёма засёк бы это за секунду.

— Одышка, — сказал он просто, без утайки. — Заколебала, если честно. По лестнице на третий этаж не могу нормально подняться. От работы, скорее всего.

— Давно?

— Неделю. Может, полторы.

— Ещё что-нибудь беспокоит?

Он не сразу ответил, увёл взгляд, нахмурился, словно думал, стоит говорить или нет, и всё же заявил:

— Здесь иногда побаливает, — он приложил ладонь к груди, чуть левее центра. — То колет, то давит… неприятно, в общем.

— Как часто?

— Да не знаю даже… Вот ночью — постоянно, если на левом боку лежу! Переворачиваюсь на спину, — он улыбнулся, — и всё, отпускает!

Стенокардия покоя. Классика. Причина — левый желудочек, который уже не тянет.

— Отёки замечали? Ноги, пальцы?

Громов поднял ладонь и показал. Пальцы были припухшие, кончики — фиолетово-синие.

— По утрам. Как будто в ледяной воде спал. Днём спадает, к вечеру опять возвращается.

Периферические отёки с акроцианозом. Застойная недостаточность кровообращения. Всё складывалось в одну картину, и эта картина была хреновой!

— Головокружения бывают? — продолжил расспросы я.

Громов замялся. Мимика у него была странная: губы подрагивали, а лоб пересекла глубокая морщина. Он явно прикидывал, стоит ли жаловаться дальше или уже и так сглупил. Потом всё-таки кивнул, неохотно, будто признался в чём-то постыдном:

— Бывает. Встаю утром — и в сторону уводит. Думал, давление…

— Александр Сергеевич! — окликнула меня медсестра.

Она уже шла обратно с выражением лица человека, которому только что наступили на ногу.

— Семёныч, — она с силой выдохнула, — послал меня! Вежливо, но послал. Сказал: очередь есть очередь, и он не… — она запнулась, подбирая слово, — … не резиновый. Как всегда, в общем. Сам звоните, Александр Сергеевич, вас он хоть немного слушает.

Я коротко кивнул.

— Василий, секунду.

Отступил на шаг, вытащил из кармана телефон. Набрал номер. Семёныч взял трубку после третьего гудка.

— Чего? — буркнул он вместо приветствия.

— Виктор Семёнович, это Ким. Мне нужно место.

— Александр Сергеевич, у меня там по талонам целая очередь! Мы не поликлиника, а…

— Окно у тебя всегда есть, — сухо ответил я. — Прими, пожалуйста, нового. Срочно.

На том конце трубки недовольно засопели. У Семёныча это было привычкой. Но я знал: он не откажет. Было у нас одно дело полгода назад, после которого он мне по гроб жизни должен.

— Ладно, — выдохнул он наконец.

Я сбросил вызов, убрал телефон, одобрительно кивнул Лене и повернулся к Громову. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на меня с настороженным непониманием.

«Четыре часа, — напомнил я себе. — И сначала надо подтвердить болезнь, вызвать кардиолога… ой… слишком мало времени».

— Так, — продолжил я, — что там с головокружениями?

— Утром, если резко встаю, в глазах темнеет. Секунд пять-десять, потом проходит.

Ортостатическая гипотензия. Снижение ударного объёма.

— А ночью? Просыпаетесь от нехватки воздуха?

Он кивнул.

— Пару раз за эту неделю. Просыпаюсь — не могу вдохнуть. Сажусь на кровать — минут через десять отпускает. Думал… — он опять улыбнулся, но больно уж натянуто, — панические атаки.

Пароксизмальная ночная одышка. Маркер декомпенсации.

— Направьте его в палату интенсивной терапии, — я тут же обратился к Лене, которая ещё не успела уйти. — Срочно!

Самое паршивое из того, что я встречал за все свои одиннадцать лет практики: знаешь диагноз, но ничего не можешь просто взять и сделать! И речь не о смерти, не о запахе хлорки или глупых студентах, нет. Именно то, что ты сам ничего не можешь!

Вот как я могу объяснить своим коллегам, что у Василия Громова в сердце какой-то элемент проклятия? И что мне нужно срочно вскрыть его грудную клетку?

Ответ прост: никак!

Пациент лежал в палате интенсивной терапии, подключённый к аппаратам, и, согласно моему красному интерфейсу, ему оставалось жить три часа две минуты. А согласно медкарте, которую держал в руках наш кардиолог Семён Ильич, у парня была тяжёлая ишемия неясного генеза.

— Ишемия, — Семён Ильич поправил очки и посмотрел на меня, как на слабоумного. — Александр Сергеевич, ну какая операция? У нас нет данных за тромбоз, коронарография чистая. Вы предлагаете вскрывать грудную клетку на основании чего? На основании того, что вам «кажется»?

— Семён Ильич, — я попытался говорить спокойно, но получалось не очень. Ильич меня бесил на подсознательном уровне, причём давно! — Тропонин у него зашкаливает, ЭКГ показывает некроз миокарда, а вы мне говорите не оперировать?

«Если ты мне сейчас скажешь что-то про нитраты, — я окончательно разозлился, — я тебе…»

— А я говорю — нет! Это можно лечить! — кардиолог повысил голос. — Нитраты, антикоагулянты, кислород. Стентирование, если найдём бляшку. Но резать грудную клетку, когда мы даже не видим очага… это не хирургия, Александр Сергеевич! Это…

Он не стал ничего говорить, открыл дверь своего кабинета и ушёл.

«Да ничего я тебе не сделаю», — злоба хоть и осталась, но я понимал, что он прав.

Чёрт бы его побрал, прав! Абсолютно! Во всём! У меня просто не было доказательств…

Я не мог просто перевести парня в операционную и сказать: «Так, мужики, тут у нас проклятый осколок в сердце застрял, будем доставать!»

Меня бы упекли в дурку, а Васю бы это не спасло.

Я стоял в коридоре возле палаты Василия и откровенно тупил. Стиснув кулаки так, что костяшки побелели. Если бы они только видели то, что видел я… жизнь этого парня…

— Сань, — Лёха всё это время стоял рядом, слушал кардиолога. — Ильич прав, — он положил руку мне на плечо, как будто это могло помочь. — Давай понаблюдаем? Вдруг оклемается?

— Он не оклемается, — процедил я, сбрасывая его руку. — Лёх, я тебе говорю, он умрёт до вечера.

— Откуда ты знаешь? — он прищурился.

«Потому что у меня перед глазами висит красный таймер, придурок! А в его сердце — херня из-под коня!»

Но, разумеется, я ответил иначе:

— Чутьё, — огрызнулся я. — Опыт и чутьё!

— Сань… — Лёха понизил голос и придвинулся ближе. — Это не чутьё. Ты после своей клинической смерти сам не свой. Ты на людей странно смотришь, с пустотой разговариваешь…

— Я не разговариваю с пустотой!

— А с кем? С эфирами? С духами пациентов? — он скривился. — Сань, может, тебе отдохнуть? Правда. Обследуй голову, возьми отпуск, съезди в санаторий и, наконец, найди себе девку.

Отдохнуть? Проверить голову? Найти девку?

Я аж зубами скрипнул. Если бы он только знал, что отпуск мне не поможет, в голове у меня не галлюцинации, а чёртов интерфейс с таймером обратного отсчёта, а к свиданиям вид багровых нитей чужих проклятий как-то не располагает! С кем там строить отношения? С некромантом?

Я уже открыл рот, чтобы послать друга подальше, но в этот момент дверь кабинета распахнулась.

Семён Ильич вышел к нам в коридор и, судя по его физиономии, он слышал конец нашего разговора. На его морде была брезгливая улыбочка, от которой меня каждый раз передёргивало.

— Коллега дело говорит, — кардиолог процедил сквозь зубы, глядя исключительно на Лёху, словно меня здесь не было. — Александр Сергеевич, вам не мешало бы прислушаться. Хирург с манией вскрытия всего подряд без показаний — это диагноз. Сами знаете какой.