За чертой (СИ), стр. 26

На бетонке всё двигалось без остановки. Транспортники, вертолёты, заправщики, тягачи, машины сопровождения. У капониров стояла броня.

Сержантов из выпуска построили у борта, пересчитали и повели к машинам пересыльного пункта. Я шёл рядом, но не в строю. По документам я проходил отдельно, однако от этой команды отходить не собирался. Слишком хорошо знал, что начиналось на пересылке, когда туда попадали зелёные, ещё пахнущие Союзом сержанты в новой форме и с полными вещмешками.

На пересылке порядок был вроде армейский. Заборы, караулка, штабной домик, банно-прачечный блок, палатки, бараки, списки команд на фанерных щитах. Но за этим порядком пряталась своя неприглядная изнанка. Постоянный состав быстро вычислял новичков. У одних пропадали ремни, у других ботинки, у третьих новая афганка менялась на застиранное рваньё с чужого плеча. Дембеля с разных частей паслись рядом и тоже не терялись. Молодого можно было прижать в умывальнике, в туалете, за баней, возле склада. Потом он выходил уже без новой куртки, без нормальных ботинок или с пустым вещмешком.

Я это видел ещё в первый раз, когда сам летел сюда курсантом. Тогда нас тоже гоняли через пересылку. Тогда всё казалось хаосом, в котором старшие знают больше и потому имеют право командовать. Теперь я понимал, что половина этого «порядка» держалась на обычном воровстве и наглости.

Ордена и медаль перед отлётом я снял. Нечего было светить ими зря. Но четыре нашивки за ранения на афганке, а также отверстия от наград никуда не делись. Их было заметно сразу. Да и вообще во мне сразу вычисляли ветерана. Это было видно было и по моему лицу, и по походке, и по тому, как я смотрел на встречающих.

Сержантов построили на плацу и как в прошлый раз научили проверять документы. Выпускников записали общей командой, меня провели отдельной строкой. Напротив фамилии поставили отметку: «334 ооСпН, Асадобад». После этого всех направили на санитарную обработку.

Вот тут я и взял сержантов за воротник. Не буквально. Просто собрал их у стены, пока сопровождающий офицер ушёл за ведомостью.

— Слушать сюда. Всё ценное — в мешок. Документы — только при себе. Деньги, письма, часы — во внутренние карманы. В бане вещи не бросать. Двое стоят у имущества, остальные моются. Потом меняетесь. Один никуда не ходите. Даже в сортир. Если кто-то из старослужащих начнёт просить «примерить» ботинки или звать поговорить за угол — посылаете сразу ко мне. Не надо быковать, но и не мямлите. Помните, что вы спецназ. Кто в отряд в старье или с голой жопой приедет, тот считай сразу себя показал, как чухан, которого в горы или на боевые с собой никто не возьмет. Будете до дембеля тряпкой в расположении махать.

Они смотрели внимательно. Испуганно. От гордости и радости за полученные лычки не осталось и следа. Я прошёлся взглядом по их афганкам и прыжковым ботинкам. Почти всё новое, крепкое, ещё не убитое пылью и солнцем. Для пересыльных шакалов такая команда была как открытый склад.

— Особенно ботинки берегите. Здесь их у вас снимут первыми. Потом будете до части добираться в чужом хламе и с ногами в кровь.

После этого я сам подошёл к сержанту пересылки, который распоряжался баней. Обычный местный царьковатый тип: новенькая афганка, ремень болтается ниже живота, лицо ленивое, глаза бегают. Такие всегда делали вид, что ничего не знают, а потом половина вещей «случайно терялась». Я встал перед ним почти вплотную.

— Слушай меня сюда внимательно, мудила. Перед баней вещи пересчитаем. После бани пересчитаем ещё раз. Если пропадёт хоть пуговица, искать начну с тебя.

Он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. Взгляд упёрся в мои нашивки, потом скользнул по лицу и у него сразу пропало желание качать права.

— Да ты чего, сержант. У нас порядок.

— Вот и хорошо. Значит, проблем не будет.

Больше он не спорил. Только немного подумал, а потом махнул дневальному, чтобы тот открыл отдельную секцию под наши вещи. Вещмешки сложили у стены в один ряд. Я заставил молодых сами назначить двоих дежурных. Первые пошли мыться, двое остались сидеть прямо на мешках. Я тоже мыться не пошел. Эта санобработка была только фикцией для галочки, от неё наоборот, можно было грибок на ноги подхватить.

В бане было душно, мокро и грязно. На полу стояла серая вода, стены были в потёках, из труб шёл то кипяток, то холодная струя. Сержанты мылись быстро, без разговоров. Потом менялись с дежурными.

За всё время к нашим вещам пару раз подходили чужие. Один явно старослужащий из постоянного состава пересылки остановился у ботинок, слишком внимательно посмотрел на новую пару, но, увидев меня в дверях, сразу пошёл дальше. Потом нарисовался какой-то писарь и полез было к мешкам под видом проверки бирок. Я молча подошел сзади и пробил ботинком по его оттопыренной заднице, ничуть не жалея. Пыром. Писарь взвизгнул, подпрыгнул, обернулся и встретился со мной взглядом. Слова возмущения застряли у него в горле, и прихрамывая он поспешил свалить.

После санитарной обработки вещи пересчитали снова. Всё было на месте.

К вечеру нас разместили в палатке. Внутри стояли двухъярусные нары на которых лежали тощие матрасы, посредине солярочная печь. У меня аж слеза умиления выступила. Год прошел, а ничего не поменялось.

Я занял место у торца, откуда было видно вход и большую часть прохода. Сержантов уложил рядом, одной кучей. Вещи приказал поставить под нары. Дежурство на ночь назначил по двое, по два часа. Не официальное, своё.

Первые попытки пощипать «жирных» сержантов начались ещё до отбоя. В палатку заглянули трое дембелей из какой-то части. У всех лица скучающие, движения неторопливые. Такие заходили не поговорить, а посмотреть, чем можно поживиться. Один сразу остановился возле наших нар и оценил молодых сержантов, их новые афганки и ботинки.

Я сидел на нижней наре, чинил ремешок на полевой сумке и даже не поднялся. Просто посмотрел на них. Этого оказалось достаточно. Беглый взгляд на мою форму, на мои глаза — и всё. Дембеля тут же сделали вид, что ищут своего знакомого, и ушли.

Перед отбоем я ещё раз прошёлся по молодым. Проверил, чтобы документы были при себе, ботинки убраны, ремни не валялись на виду. Объяснил им главное правило пересылки: здесь нельзя выглядеть потерянным. Даже если ничего не понимаешь, стой спокойно, не бойся, смотри прямо и держись своих.

Ночью палатка почти не спала. Кто-то кашлял, кто-то ворочался на скрипучих нарах, кто-то вставал к печке и подливал солярку. За брезентовыми стенами гудели машины, иногда проходили вертолёты, и от их винтов дрожала ткань на растяжках. Утром всё имущество оказалось на месте. Для пересылки это уже было хорошим результатом.

Следующие три дня потянулись обычной пересыльной тягомотиной. Подъём, построение, ожидание. Наша команда постепенно растворялась по Афганским отрядам спецназа. Одних отправляли в Баграм, других в Джелалабад, третьих куда-то на юг.

После обеда третьего дня меня нашел посыльный.

— Серёгин! В штаб.

В штабе пересылки за столом сидел старший лейтенант с заспанным лицом и заполнял какой-то журнал.

— Асадобад? — спросил он, не поднимая головы.

— Так точно.

Он ткнул пальцем в ведомость.

— Через сорок минут борт. Полетишь с грузом. Собирайся и топай к пропускному пункту, сопроводительные документы получишь у дежурного.

Перед отлетом я собрал оставшихся молодых сержантов.

— Всё. Меня отправляют. Дальше сами. Вместе держитесь и не тупите.

Они кивнули. За эти дни до них уже дошло, что Афган начинается не с боевых, а с таких вот мелочей. Я забрал вещмешок и пошёл к выходу с пересылки на аэродром.

Возле вертолётов уже грузили имущество для отряда. Мешки с почтой, аккумуляторы для радиостанций и приборов ночного видения — тяжёлые, в деревянных коробах. Медикаменты таскали осторожно, под присмотром прапорщика из медслужбы. Несколько ящиков со свежими фруктами выглядели среди всего этого почти нереально.

Вертолёт стоял с работающей ВСУ. Лопасти пока крутились медленно, но воздух вокруг уже дрожал. Я подошёл ближе — и почти сразу узнал борт. Тот самый Ми-8. С той же потёртой краской на борту и заплатками от пулевых отверстий. На нём меня впервые везли в Асадобад. Потом этот же экипаж вытаскивал меня раненого после обстрела базы.