Связанные (ЛП), стр. 53

Мое сердце бьется в груди, как запертая птица. Я отчаянно пытаюсь уловить любое движение, любой признак того, что с Элиасом все в порядке. Но затем я вижу его сброшенный шлем и выплюнутую каппу.

Я не могу отвести взгляд, даже когда все мои инстинкты кричат мне, чтобы я не смотрела. Медицинская бригада выбегает на лед. Затем камера резко отъезжает. Голос комментатора наконец-то прерывает эту сцену, сообщая ужасную новость: Элиас не вернется до конца игры.

Пульт выскальзывает из моих дрожащих пальцев и с грохотом падает на пол.

Глава 32

Элиас

Этот удар снова и снова прокручивается у меня в голове, и с каждым повторением я испытываю все большее сожаление. Мне следовало быть осторожнее.

Мой первый гол в тот вечер пробудил в наших соперниках жажду мести, и когда правый нападающий «Питтсбурга» бросился на меня, мне ничего не оставалось, кроме как приготовиться к удару.

После этого я снова прорвался через защиту, но пока радовался потенциальному голу, от второго удара у меня действительно перехватило дыхание.

— Сотрясения мозга нет, но синяки на теле вызывают беспокойство, — говорит врач нашей команды, посветив мне в глаза фонариком после базового обследования. — Мы будем следить за твоим состоянием. Тебе нужно отдохнуть и выпить ибупрофен.

В воздухе повисает только один вопрос.

— Я смогу выйти на лед в пятницу?

Это наша вторая игра во втором раунде плей-офф, и мысль о том, что я ее пропущу, приводит меня в отчаяние. После удара я на долю секунды почувствовал страх. Страх, что моя карьера снова ускользает из моих рук.

— Нет, Эли, ты не можешь играть с ушибами ребер и почти полученным сотрясением мозга. В этом раунде¹⁹ ты уже не выйдешь на лед, а перед третьим я повторно тебя осмотрю, — говорит доктор Харрис, прежде чем выйти.

Мои плечи опускаются под тяжестью разочарования. Я издаю долгий вздох, от которого в ушибленных ребрах разливается острая боль.

За дверью раздевалки слышны приглушенные голоса тренера Уилсона и доктора Харриса. Когда двери наконец распахиваются, я вижу тренера с мрачным выражением лица.

В висках у меня начинает пульсировать, как в безжалостном барабане. Я прикладываю к голове пакет со льдом.

— Это не те новости, на которые мы надеялись, но твое здоровье превыше всего, — говорит он. — Ты хорошо сегодня отыграл, Эли. Давай постараемся сохранить этот темп, чтобы мы не в последний раз видели тебя в плей-офф.

Я неохотно соглашаюсь с его словами.

— Мы найдем водителя, который отвезет тебя обратно в отель. Отдохни, а завтра утром мы поедем домой, — в голосе тренера слышится сочувствие.

Я выхожу из комнаты, испытывая горькое чувство неудовлетворенности. Мысль о том, что я пропущу не только сегодняшнюю игру, но и следующую, неприятно сверлит меня изнутри.

Приехав в отель, я не задерживаюсь. Собираю чемодан, вызываю такси и направляюсь прямиком в аэропорт. Вместо того чтобы написать тренеру, я отправляю смс Эйдену и сообщаю ему о своем отъезде. Тренер никогда бы не одобрил мое решение улететь после такой травмы, но я не могу думать ни о чем, кроме как оказаться дома. Потому что там будет Сэйдж, и она единственная, кто может сделать эту ситуацию чуть более терпимой.

Моей первой мыслью после того, как я ударился о борта, было не то, сломал ли я что-нибудь или вернется ли ко мне зрение. Я подумал о Сэйдж.

Той ночью, когда я прижался губами к ее губам и пил ее, как умирающий путник пьет воды в пустыне, ее реакция соответствовала моей страсти. Звук ее тихого стона удовольствия, сорвавшегося с губ и прокатившегося по моему горлу, навсегда запечатлелся в моей памяти.

Ее энтузиазм не идет на пользу моему воображению. Сэйдж сводит меня с ума, и я не уверен, что смогу справиться с ней. Я понял, что облажался, когда мой язык коснулся ее языка, и после этой заряженной искры стало почти невозможно остановиться. Мне показалось, что я слышу, как металлическая броня со звоном спадает с ее тела к моим ногам, и что-то в моей груди щелкнуло. Но осознание того, чего она хотела и чего я не должен был ей давать, сильно ударило по мне.

Полет из аэропорта Питтсбурга короткий. Я пытаюсь уснуть, но из-за неудобного кресла, которое мне досталось в последнюю минуту, прямо между двумя другими пассажирами, я не могу расслабиться. Приземлившись, я натягиваю толстовку с капюшоном и вызываю такси, чтобы доехать до дома.

Наш швейцар видит, как я подхожу, и пытается броситься мне на помощь, но я его останавливаю. Я сильно хромаю, но не хочу привлекать к себе еще больше внимания. Улыбнувшись ему, я ковыляю к лифту и прислоняюсь к зеркальной стене по пути наверх.

Мое тело кричит от боли, но какая-то часть меня хочет ускорить шаг. Мои звенящие ключи выпадают из рук на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять их, и когда уже собираюсь вставить ключ в замок, дверь распахивается, и я вижу Сэйдж с затуманенным взглядом.

Она стоит, оглядывая меня с головы до ног. Ее вьющиеся волосы обрамляют лицо, а пальцы так крепко сжимают дверной косяк, что белеют. От ее взгляда буквально веет силой, и я чувствую его физически.

Сэйдж берет меня за руку и помогает перенести вес тела, чтобы я мог войти. Я опираюсь на нее, но если бы я облокотился так, как того требует мое тело, она бы просто не выдержала всей тяжести. Как только мы заходим в мою комнату, она отходит на шаг назад, отпуская меня. Она выглядит то ли напуганной, то ли взволнованной, но ничего не говорит, поэтому я не могу понять, какой вариант верный.

— Я в порядке, — успокаиваю я ее, надеясь, что ей нужно именно это.

От легкого вздоха облегчения ее напряженные плечи опускаются.

— Я видела, как тебя ударили, Элиас. Дважды, — она избегает моего взгляда. — Было ужасно видеть тебя таким.

Ее слова застают меня врасплох, и тепло разливается по моим ребрам, заглушая боль.

— Ты беспокоилась обо мне? — я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.

— Это входит в мои обязанности, — ее уклонение от ответа пронизано горьким юмором. Она нервно теребит руки и не смотрит на меня. Мне это не нравится.

— Сегодня вечер ухода за собой? — спрашиваю я.

— Сегодня среда, а я обычно не… — ее голос затихает, а взгляд скользит по моему избитому телу со смесью жалости и беспокойства. — Да, сегодня вечер ухода за собой.

Она помогает мне дойти до ванной, прилагая все усилия, чтобы поддержать меня, пока я хромаю. Затем она поворачивает кран, чтобы наполнить ванну водой, и капается в шкафах.

— Сначала тебе нужно принять горячую ванну. У меня есть английская соль, — говорит она мне, высыпая соль с ароматом лаванды в горячую воду.

— Прими ванну со мной.

Она замирает.

— Я видел твое выступление. Оно, наверное, одно из твоих лучших, так что уверен, тебе тоже не помешает горячая ванна.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты смотрел?

— Ни за что бы не пропустил, — говорю я. — Но в следующий раз отправь мне ссылку сама, чтобы мне не пришлось просить об этом твоего дядю, — я делаю шаг ближе, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. У нее перехватывает дыхание, когда ее бедра упираются в край ванны, и я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда наклоняюсь к ней. — Ты присоединишься ко мне?

Ее длинная шея шевелится, прежде чем она смотрит на воду, а затем снова на меня.

— Но ты… ты… сам знаешь.

— Скажи это, Сэйдж.

Она вздыхает.

— Я не хочу причинять тебе неудобства.

Я провожу большим пальцем по ее подбородку и встречаюсь с ней взглядом.

— Мне больно, Сэйдж. Сделай так, чтобы стало легче.

Она едва заметно кивает, всем своим видом показывая, что ей не хочется этого делать, но она подходит ближе, словно ее тянет какая-то невидимая сила.

Я сбрасываю одежду и погружаюсь в горячую воду, и мне кажется, что вся боль в моем теле растворяется в ее тепле. Тем временем Сэйдж стоит у ванны и с опаской смотрит на мою покрасневшую кожу. Ирония в том, что девушка, которая без стеснения сидела у меня на коленях, сомневается в такой простой вещи, как совместное принятие ванны.