Молодость Дианы. Эксперимент будущего, стр. 4

Второе письмо, написанное годами позже, содержало несколько иные формулировки:

«Ты достаточно взрослая» – от этой фразы душу Дианы коробило, как заключенного коробит от звона цепей в тюремной камере. «Ты достаточно взрослая». И это, конечно, правда – она «достаточно взрослая», но ведь повзрослела она, преданно ожидая возвращения своего любимого! И он первый же наказал ее за постоянство. Очень странно. Этот случай стал одним из многих, вызвавших у нее состояние хронического недоумения. Великие писатели и еще больше великие поэты, будучи самыми непостоянными из людей, воспевали верность в любви как небесную добродетель. Почему же тогда она получила столь суровое наказание за то, что проявляла ее на практике? Однако после разрыва помолвки и длительного периода огорчения и страданий из-за потери всего, что ей было дорого, занятия и внимательное чтение постепенно успокоили и укрепили ее натуру, и Диана смогла, наконец, признать, что бывают вещи похуже потери бессердечного жениха, который, скорее всего, стал бы еще более бессердечным мужем. Диана больше не испытывала к нему обиды, и память о нем едва ли пробуждала в душе чувство печали или сожаления. Она лишь задавалась вопросом: почему все так случилось? Разумеется, ответа на него она не получила – его попросту не существует. И она была «достаточно взрослой», чтобы отбросить в сторону романтику и сентиментальность. И все же, пока Диана медленно гуляла по саду в окружении роз и любовалась морем, искрящимся в теплой вечерней заре после великолепного заката, в ее сердце опять зашевелилось старое глупое желание. Аромат цветов, нежное дыхание летнего ветерка, мелькание белых крыльев чаек, низко летающих над сверкающими лужами на песке, все эти естественные проявления природной красоты навевали грусть и одновременно очаровывали душу. Диана жаждала слиться с этим миром и поделиться своей радостью с другими.

– Природа никогда не стареет! – громко воскликнула Диана. – А если стареет, то никто этого не замечает. Она всегда такая же – прекрасная и живая.

Диана остановилась, вдруг заметив на розовом кусте, усеянном роскошными цветами, один цветок, зажатый и подпорченный слишком близким соседством со своими многочисленными собратьями. Бедный цветок гнил среди уймы готовых раскрыться бутонов, которые почти по-человечески просили избавить их от его присутствия. Мягкими пальцами Диана аккуратно отломила его от стебля и бросила на землю.

– Это я! – воскликнула она. – А это то, что меня ждет! Этот славный мир не терпит ничего увядшего и безобразного. Я – пятно на прекрасном лике природы.

Она еще раз взглянула на море. Вечерняя заря почти угасла, путь заходящего солнца отмечала лишь широкая полоса тусклого золота.

– Нет, надеяться не на что! – пробормотала Диана, разводя руками. – Я должна день за днем тянуть лямку, двигаясь по старой колее, выполнять свой долг – об ином, пожалуй, и не стоит просить, – стараться угодить матери, не гневить отца, а потом… потом, когда они умрут, я останусь в мире одна. Никому не будет дела до того, что со мной произойдет, как сейчас никого не волнует, жива я или мертва.

«Никому нет дела» – эта фальшивая нота звучит в музыке жизни многих людей. Когда никому нет дела до нас, нам нет дела до самих себя и до других. И в этом настроении мы вдруг слепо, бессознательно натыкаемся на единственный шанс обрести надежность и счастье. Бездушная, но все-таки истина. Ибо, когда мы становимся совершенно равнодушны к судьбе, судьба, словно капризный ребенок, вдруг начинает делать все, чтобы привлечь наше внимание, и проявляет к нам такой интерес, о каком мы даже не мечтали. И чем сильнее наше равнодушие, тем больше она от нас не отстает.

Глава II

Диана была «достаточно взрослой», по определению ее непутевого жениха, чтобы по достоинству оценить добротный ночной отдых. Совесть ее не мучила, она была для своего времени rara avis [6], совершенно невинной женщиной, и спала спокойно безмятежным сном ребенка. Проснувшись при свете яркого утра, высекавшего алмазы из поверхности моря, она почувствовала себя почти молодой и бегала туда-сюда, добавляя последние штрихи к украшению уютной гостиной, создавая в каждом уголке непередаваемую атмосферу приятной хлопотности, какая способна возникнуть только под рукой разборчивой, любящей красоту женщины. В назначенный час на вокзал за мистером и миссис Мэй был отправлен автомобиль, и достойная чета прибыла точно по расписанию с несколько кислым видом, квелая от духоты яркого летнего дня и утомительного переезда из Лондона.

– Здравствуй, Диана! – Мать со вздохом подставила толстую желто-оранжевую щеку для поцелуя. – Дом действительно настолько хорош и уютен?

– Он очень мил, – радостно сообщила Диана. – Я уверена, что тебе здесь понравится, мама. Сад – просто прелесть.

– Твоя мать спрашивала насчет дома, а не насчет сада, – желчно заметил мистер Мэй. – Будь внимательнее, Диана. Да… э-э-э… да! Достаточно! – добавил он в ответ на робкую попытку обнять его. – Твоя мать всегда с подозрением относится – и она права – к сырости в арендованных сельских домах, но мы, кажется, убедились, когда снимали этот, что здесь нет ничего подобного. Куры не кудахтают? Под боком нет ферм? Да? Уже легче! Ну что ж… место вроде подходящее. Обед готов?

Диана ответила утвердительно, и вскоре вся семья сидела за столом и обсуждала майонез для омаров. Пока миссис Мэй нависала мощной грудью над тарелкой и жадно оглядывала стол круглыми, выпученными глазками, а мистер Мэй по своей привычке быстро жевал, бросая по сторонам взгляды в поисках того, к чему бы придраться, сердце Дианы все больше сжималось от тоски. Обед протекал точно так же, как дома в Ричмонде, все в той же унылой атмосфере обыденности. Родители не проявляли ни искры удовольствия, оживления или интереса к смене обстановки, прелести сада или мерцанию моря за открытыми створчатыми застекленными дверями. Все их эмоции ограничивались приятной, но узкой темой майонеза к омару.

– Как всегда, слишком много горчицы, – сказал мистер Мэй, скребя ножом по тарелке.

– Вовсе нет, – ответила его жена с невозмутимым упрямством. – Если Марш и умеет что-то идеально делать, то майонез.

Повариха Марш часто бывала предметом ссор между супругами.

– Ну конечно, Марш – само совершенство! – передразнил ее мистер Мэй. – Ведь мы и дом этот сняли, чтобы Марш могла сменить обстановку и получить лишние привилегии.

Глаза миссис Мэй чуть больше выступили из орбит. Прикрыв обширный бюст салфеткой, она зачерпнула новую порцию майонеза. Диана обычно ела мало и тяготилась длительными трапезами родителей, она не участвовала в их «петушиных боях», вечно вспыхивавших за столом. Когда обед, наконец, закончился, она с облегчением ушла в свою комнату. Там она застала камеристку Грейс Лори со свежей почтой.

– Вам пришли письма, мисс, – сказала Грейс. – Я принесла их из коридора, подумав, что вам понадобится минута покоя.

Диана благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Грейс. Мать сейчас поднимется наверх прилечь. Проследите, чтобы у нее было все, что ей нужно, хорошо?

– Да, мисс. – И, выдержав паузу, служанка добавила: – Вам самой не мешало бы прилечь и отдохнуть, мисс Диана. Вы все эти дни только и делали, что занимались делами. Теперь можно расслабиться.

Диана опять улыбнулась. В слове «расслабиться» прозвучали нотки сочувствия. Она одобрительно кивнула, и камеристка, добрая душа, вышла.

У стены стояло высокое зеркало, в котором Диана вдруг увидела свое отражение. У нее порозовели от досады щеки – она выглядела как пугало огородное! Угловатая, костлявая! Темно-синее льняное платье сидело на ней колом, как мужские брюки. Недостаточно грациозные изгибы тела не придавали выпуклости несговорчивым складкам платья. При виде своего бледного, изможденного лица, жалкого заостренного подбородка и острого носа Диане захотелось бросить чем-нибудь в свое отражение. Она твердо посмотрела себе в глаза – они имели любопытный цвет и были относительно красивы благодаря тающим серым и голубым оттенкам, но эти «гусиные лапки» в уголках глаз, эти морщинистые веки – ох! – сплошная усталость, блеклость, тоска.