Молодость Дианы. Эксперимент будущего, стр. 2

Таков краткий портрет супружеской пары, которая, забывшись, взяла на себя ответственность за то, чтобы произвести на свет женщину, совершенно этому свету не нужную. Женщина в абстрактном смысле является лишь вьючным мулом мужчины – его собственностью, его имуществом, созданным специально для того, чтобы служить «сосудом» для его страсти и настроения. Без благосклонности и поддержки мужчины женщина, по общему мнению, считается одиноким, неприкаянным недоразумением. Вот вам и закон, и пророки [2]. Диана, быстро стареющая безмужняя дочь мистера и миссис Мэй, в силу обстоятельств попала в жалкое положение. Ни один мужчина не желал брать ее даже на роль вьючного мула. Ни один мужчина не желал сделать ее своей собственностью и имуществом, и к моменту начала этой правдивой истории она больше не была настолько красива, обворожительна или молода, чтобы служить мужчине игрушкой для удовольствий или предметом для развлечений. Перевалив через рубеж тридцатилетия, жизнь Дианы шла очень однообразно. «Милые» люди, всегда говорящие гадкие вещи, замечали, насколько она стала passée [3], тем самым значительно ускоряя процесс ее старения. Диана тем временем влачила свою участь с примерным жизнелюбием. Она никогда не хныкала, не жаловалась и не завидовала молодости и пригожести молодых людей. Ее разумом завладела убаюкивающая мысль о «долге», и она посвятила себя нежной заботе о толстой матери и вспыльчивом отце, рабски им прислуживая день и ночь, по-детски молясь за них, совершенно не подозревая, что о ее родителях уже поздно молиться.

Шли годы. Диана старалась научиться всему, что могло пригодиться, она много читала и еще больше размышляла, освоила два-три иностранных языка и говорила на них легко и бегло, прекрасно музицировала. У нее были красивые, пышные светло-каштановые волосы, движения оставались грациозными, но – увы! – на некогда подвижные черты уже легла печать несомненного старения, она стала угловатой и плоскогрудой, от талии до колен пролегла неаппетитная прямая линия, делавшая фигуру Дианы до обидного похожей на мужскую, и все это нарастало с жестокой, костлявой неумолимостью. Одной из ее прелестей, которую она сознавала и старалась развивать, был «негромкий, сладкий голос – прекрасная черта для женщины». Если кто-нибудь слышал этот голос в соседней комнате, то поражался – человеку казалось, что некое редкостное существо, вечно молодое и нежное, выражало голосом музыку небесных сфер.

Мистер Джеймс Полидор Мэй, как я уже заметила, был безукоризненно респектабелен. Он выполнял обязанности мирового судьи, а это – по крайней мере, в английских пригородах – считается признаком безупречной добродетельности. Еще одним свидетельством его солидной репутации и праведности было то, что в определенное время года он всегда стремился сменить обстановку. Нам всем известно, что человек, весь год проводящий в одном месте, выходит за рамки приличий и рискует быть отторгнутым высшим обществом. У мистера Мэя имелся красивый дом с участком земли поблизости от Ричмонда на небольшом расстоянии от Лондона, но как только лондонский «сезон» заканчивался, мистер и миссис Мэй неизменно начинали чувствовать, что им «душно» в своем доме, и рвались в места, позволявшие дышать всей грудью более чистым воздухом, чем тот, который мог предоставить Ричмонд. Они нередко ездили на охоту и рыбалку в Шотландию, но это делалось еще до того, как угасли надежды на вступление их дочери в брак, когда еще можно было пригласить потенциального жениха не только проявить себя с ружьем или удочкой, но и для того, чтобы показать ему «нашу овечку», которую им не терпелось сбагрить тому, кто назовет лучшую цену. Этим прекраснодушным мечтам пришел конец. Больше не было смысла раскладывать дорогие виски и сигары, чтобы подбодрять на более решительные действия робких или колеблющихся Бенедиктов [4], когда те возвращались с «болот» уставшие, сонные и достаточно поглупевшие, чтобы нечаянно сделать предложение руки и сердца. Мистер Мэй теперь редко приглашал к себе молодых людей – по той простой причине, что больше не мог их найти. Молодые люди считали его занудой, его жену – тупицей, а дочь – старой девой. Золотая молодежь наших дней до сих пор пользуется этим пренебрежительным прозвищем, хотя существует более современный и приличный термин – «холостячка». Поэтому мистер Мэй проглотил свои амбиции и довольствовался компанией трех дородных мужчин своего возраста и наклонностей, они играли в гольф и на бильярде, а когда нечего было делать, непрерывно курили. Берег моря идеально подходил в качестве места для «смены декораций», где можно было поправить здоровье, не слишком при этом тратясь. Вместо того чтобы «гонять оленя и пугать козу» [5], мистер Мэй находил удовлетворение в шезлонге на пляже и походах на близлежащее поле для гольфа. Нельзя сказать, что мистер Мэй был скуп. Он не снимал дачи или дешевые номера – наоборот, всегда был годов «делать дело красиво» и выбирал дома, какие агенты по недвижимости называют «идеальными».

В то время, о каком здесь идет речь, мистер Мэй поселился на лето в таком «идеальном» поместье на побережье графства Девон. Особняк раньше принадлежал художнику, художник недавно умер, и его вдова решила, что дом нагоняет на нее тоску. Она была рада сдать его на два-три месяца, чтобы «развеяться», проявив неугомонную прыть, характерную для многих людей, предпочитающих ехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться дома. Мистер Мэй с супругой, для виду поворчав, что после Лондона новое место «слишком уж спокойно», были тем не менее рады – за скромную арендную плату им удалось урвать воистину очаровательный уголок. Сад был тщательно спланирован и ухожен. Гладкий бархатный газон спускался почти до самого моря, где границу зеленой травы и золотистого песка сторожила белая калитка. Комнаты были со вкусом обставлены. Диана, впервые увидев это место, когда, по своему обыкновению, приехала за несколько дней до родителей, чтобы навести для них уют в жилище, вообразила, каким счастьем было бы иметь такой дом и сад для себя одной. В течение недели до приезда уважаемых родителей в перерывах между распаковкой вещей и организацией дел с тем, чтобы прислуга могла без помех и заминок выполнять свои обязанности, Диана гуляла в одиночестве, исследуя местные красоты. Вид ее худой фигуры в саду среди цветов, обращенной к морскому горизонту нежно-серого, как голубиное крыло, цвета, вызывал странное ощущение печали и покинутости. Слуги, глядя на нее из окон кухни и кладовой, выносили свои собственные суждения.

– Бедняжка! – задумчиво сказала повариха. – Как она исхудала!

– Ах, ей ничего не светит! – вздохнула старшая горничная, обрученная с колбасником с такой багровой рожей, что любая уважающая себя молодая женщина скорее умерла бы, чем вышла за него замуж. – Останется одна-одинешенька в этом мире, совсем без защиты, когда умрут ее папочка с мамочкой.

– Ну, они на тот свет пока не торопятся, – возразил дворецкий, наблюдательный мужчина. – По крайней мере, мистер Мэй долго протянет, он вцепился в жизнь, как кот в мыша. Вот увидите! Скачет, словно ему тридцать, а не шестьдесят. А вот миссис… если она будет жрать, как нонче, однажды лопнет, что твой бобовый стручок. А он… я не удивлюсь, если он нас всех переживет.

– Господи, мистер Джонсон, – воскликнула старшая горничная, – что вы такое говорите! Вы и сами еще молоды.

Польщенный Джонсон улыбнулся. Ему было далеко за сорок, но, как и его хозяин, он хотел, чтобы его считали молодцом хоть куда, охочим до танцев, тенниса и прочих игривых занятий.

– Мисс Диана, – продолжал дворецкий прокурорским тоном, – растеряла свои шансы. Какая жалость! Ее больше никто не возьмет в жены. Молодых девиц хоть пруд пруди – мужикам старые не нужны. Ей надо выдумать какую-нибудь «миссию» или что-то еще, чтобы ее вообще заметили.