Плод пьяного дерева, стр. 15

Пока мы играли безногими Барби и взбивали им волосы, свет постепенно померк и из солнечно-желтого стал серым – пришлось включить лампу на потолке.

Веракрус и Бьянка сели рядом на скамеечку и сразу подружились, ведь каковы шансы встретить вторую такую же безрукую и безногую женщину, которой, как и тебе, приходится передвигаться скачками и кувырками?

Бьянка шла в супермаркет и увидела Лолу. Она так обрадовалась, что нашлась еще одна такая же безногая и безрукая, что тут же подкатилась к ней и предложила подружиться. Но Лоле не нужны были друзья, та хотела одного: завербовать новых партизан в свой отряд. Кукла Петроны запрыгала на огрызках ног и сказала, что у нее уже есть свой отряд. Лола, узнав об этом, захотела сразиться с отрядом Бьянки, но та ответила, что цель партизанского движения не в этом. Что настоящий враг партизан – богачи.

– О, – выпалила я, – олигархи, что ли?

– Убьем богачей! – воскликнула Лола.

Кассандра присоединилась к лозунгу и выставила вверх огрызок руки Веракрус. Та проскандировала: «Убьем богачей! Убьем богачей!», а Бьянка пропела:

– «Время битвы настало, все сплотимся на бой. В Интернационале сольется род людской!»

Кассандра оторвалась от своей Барби.

– Что это ты поешь?

– Так, одну песню, – ответила Петрона.

Мама открыла дверь комнаты и внесла поднос, на котором стояла большая тарелка супа и сок.

– Идите, – велела она нам с Кассандрой. – Оставьте Петрону в покое, ей надо отдыхать.

Петрона улыбнулась, опустила Бьянку лицом вниз на кровать, села и взяла у мамы поднос. Кассандра бросила наших кукол в ящик, где лежали остальные, подхватила его и сказала:

– Надеюсь, ты поправишься.

– Поправляйся, – сказала я, и мы ушли.

Мама тихо расспрашивала о чем-то Петрону, а Кассандра шепнула мне:

– Странную какую-то песню она пела.

– Почему?

– Да ладно. Ерунда.

По пути к себе мы проходили через кухню, и я заметила, что метла уже не стоит в углу прутиками вверх. Что, если ведьма опустилась на крышу и заставила Петрону съесть семена бругмансии? По спине пробежал холодок. Я огляделась: все вроде бы было в порядке, – и пошла за Кассандрой. Мы поднимались по лестнице, я смотрела на ее белые носки с рюшами и боялась говорить что-то вслух.

Оказалось, малыш Рамон ездил на побережье и разгружал товарняки. Он привез денег, Мами купила сока, налила нам по стакану и сказала: спасибо, Господи, мы по-прежнему одна семья. Я рассердилась на абуэло Андреса за то, что наплел, будто наш малыш Рамон завербовался в партизаны. Но долго я сердиться не могла, ведь малыш Рамон вернулся из путешествия маленьким мужчиной: грудь стала широкой, спина сильной, даже кожа на костяшках пальцев задубела.

Я представила его на побережье. Представила, как он таскает ящики и грузит их в вагоны; наконец-то он стал для Мами хорошим сыном. Я даже напевала от счастья.

Теперь Рамон работал на ту же железнодорожную компанию, но в Боготе, и следил за доставкой посылок. И я перестала передавать конверты. Если Рамон будет и дальше работать, я смогу вернуться в школу. Я могла бы пойти на курсы и стать секретарем.

Каждый день в шесть вечера Мами с Рамоном разговаривали по телефону. Телефон стоял в угловом магазинчике. Несмотря на астму, Мами спускалась, чтобы успеть ко времени звонка, а потом поднималась в гору. Они говорили о погоде, потом Мами принималась говорить о будущем: какой у нас будет дом, как мы набьем холодильник продуктами. Потом Рамон говорил: Mami, la bendición 20, и Мами его благословляла. Мами волновалась, что Рамон уработается в железнодорожной компании, а я сказала – пусть, лишь бы деньги платили.

Однажды Рамон не позвонил, и мама чуть с ума не сошла. Хозяину лавки стало так ее жалко, что, когда Рамон наконец позвонил – а случилось это в три часа ночи, – он встал, поднялся в гору к нашей хижине и помог Мами спуститься вниз. Голос у Рамона был страшно усталый. «Все в порядке, сынок?» – спросила мама; Рамон ответил бодро, и мама успокоилась. La bendición, попросил он, и Мами сказала: Dios me lo bendiga, mi’jo 21. Они помолчали, и Рамон сказал, что ему пора ложиться спать.

На следующий день его тело нашли мальчишки, охотившиеся за дикими индюшками; его бросили в Холмах, как и тело того парня, его друга, но в этот раз никто не говорил, что это армия; все твердили, что это партизаны, потому что все знали, что Рамон был партизаном и грузил ящики с динамитом и взрывчаткой, а деньги, которые он нам давал, были партизанскими деньгами. А когда он звонил и просил его благословить, он делал это перед выходом на задание, а мы, дуры, не знали.

Гроб стоял в хижине два дня. Похороны были нам не по карману. Я смотрела на Рамона в футболке и джинсах, которые мама отстирала дочиста. Он уже не казался маленьким мужчиной. Он казался двенадцатилетним мальчишкой. Его лицо напоминало маску: глиняная кожа, брови из проволоки. Я видела отверстия от пуль; вся спина малыша Рамона была ими прошита. Я взяла его ладони в свои и поклялась: докажу, что он занимался честным трудом. А когда вытерла слезы, мои пальцы пахли порохом. Я понюхала рубашку, но та пахла как обычно: грязью и потом. Тогда я понюхала руки малыша Рамона, упала на колени и заплакала. А Мами посмотрела на меня с такой ненавистью. Ничем его руки не пахнут, ты лгунья, лгунья, лгунья!

Соседи с Холмов знали, что случилось, но к нам никто не заходил. Все, видимо, хотели просто скорее забыть о случившемся, но нам было негде закопать гроб, и мы просто выставили его за порог.

Пришла Летисия и принесла букет цветов. Цветы были завернуты в целлофан, то есть она действительно их купила. Летисия поднесла к носу маленькую тряпочку. В хижине пахло Рамоном. С ней пришел парень. Он знал моего брата. Парня звали Воробей. Воробей взглянул на меня. Летисия что-то сказала, но я ее не слышала; все затмили собой глаза Воробья, эти карие колодцы, утянувшие меня на дно; они внимательно смотрели на меня, и я не могла отвернуться, но все же отвернулась и посмотрела на его протянутую руку. Я ее пожала; она была мягкая, а от прикосновения меня словно ударило током. Он пригладил свои курчавые африканские волосы, и я снова заглянула в его блестящие глаза. Он не просто смотрел на меня, он меня увидел; я не думала, что это возможно. Его взгляд утолил во мне потаенную жажду, и я открыла крышку гроба для этого человека, который умел видеть, потому что хотела, чтобы он увидел, что творится с малышом Рамоном.

Летисия отшатнулась и выпалила: Dios mio 22. Ее стошнило за деревом, но Воробей не шевельнулся, и я была ему благодарна. Солнечные блики играли на его темных скулах. По его лицу я поняла, что ему грустно, но он не удивился, как большинство людей, которые не ожидали, что Рамон после смерти сдуется, как дырявый воздушный шарик. Воробей печально улыбнулся, и я улыбнулась в ответ. Потом он заговорил. Сказал, что хочет оплатить похороны. «Как?» – спросила я, хотя на самом деле хотела сказать: «Не надо». Мне хотелось вновь услышать его голос, который шел как будто откуда-то снизу, у меня из-под ног. Воробей достал из-за пазухи конверт и вложил мне в руки. Сказал, что это его сбережения. Я таращилась на пухлый белый конверт в своих ладонях и не могла понять, зачем чужому человеку проявлять к нам такую доброту; потом кто-то выбил конверт у меня из рук, и тот упал на землю. Мами вышла из хижины, и Летисию как ветром сдуло. Мами же принялась швыряться в Воробья комьями земли и камнями; тот уворачивался, а потом схватил конверт и убежал. Мами кричала ему вслед: bestia, animal, atrevido, desgraciado 23. Как смеешь ты давать нам свои грязные деньги, кричала она; я знаю, откуда они, разумеется, оттуда, откуда еще может взять деньги черный, черный, как грязь! Мами и на меня кричала: мол, чтобы я никогда больше не видела, как ты говоришь с этим черномазым.