Чужачки, стр. 6

Итамар заметил, что они занервничали, и спокойно сказал, что не стоит волноваться: билет для Наамы он оплатит сам. Он уверен – все устроится. Американская компания их примет, возьмет к себе, и все расходы окупятся. Он не позволит упустить такой шанс. «Мы над этими грошами потом посмеемся», – сказал он им.

И они начали собирать вещи. Не как пара ребят, отправляющихся в путешествие после армии, а как те, что переезжают навсегда, даже арендовали кладовку для своих вещей, пусть Кармела и предложила оставить все у нее.

Маленькая Дана бродила между ящиками и повторяла слово «Америка», и Кармела сказала: «Может, останешься со мной?», и Дана засмеялась, милая Дана с этими ее круглыми щечками и волосками, которые падают на глаза, и Кармела вся растаяла от того, как она откинула их жестом маленькой леди, будто кто-то научил ее этим женским хитростям. Она вспомнила документальный фильм с Симоной де Бовуар, которая сказала, что женщиной не рождаются, женщиной становятся, а вот эта малышка еще какой женщиной родилась, да и стала ею слишком быстро. Возможно, эта де Бовуар неправа.

«Кого ты больше всех любишь?» – спрашивала она у нее, и Дана подходила и сворачивалась клубочком в ее объятиях. «Ай лав бабу-у-улю». Кармела обнимала ее, не в силах поверить, что это происходит с ней, что они уезжают. Что у нее отбирают таблетку счастья. Она умоляла Ицика попросить его, попросить Итамара остаться, потому что без них она не выживет. И Ицик удивился, почему именно его она об этом просит. Ведь все эти годы тот был ее ребенком, ее Итамариком, которого она баловала. Он всегда говорил ей, что она слишком его балует. И вот вам результат. Он хотел ей это сказать, но знал, что это ее сломает. И потому промолчал.

– Ты Итамару никогда не указываешь, что делать, – сказала она. – Поэтому, если скажешь ты, они поймут, что это не годится. Поймут, что так не поступают и не бросают двух стариков на произвол судьбы.

Ицик сказал ей, что дети живут не ради своих родителей, это так не работает. У детей своя жизнь, и они должны делать то, что нужно им.

– Они уезжают всего на год, – сказал он. – И ты же не хочешь, чтобы Итамар потом попрекал тебя за то, что ты не поддержала его всей душой. Разве это не было бы обидно? – спросил он и обнял ее. – Ты дала ему все, так не останавливай его сейчас. Позволь ему сделать то, что ему хочется. Думай только о нем.

У Кармелы свело все тело, а он медленно гладил ее, пока она не расслабилась. Но в сердце сидела мучительная тоска, которая ее душила.

– И разве не жаль, что эта девчушка будет не со мной? – спросила она его.

Как долго она ждала девчушку! Все эти выкидыши, что были до Ури, а потом между Ури и Итамаром, и каждый раз она надеялась, что на сей раз родится доченька. Что у нее будет своя доченька. Что она будет шить для нее наряды и будет ей подругой.

– У тебя все еще есть я, о котором нужно заботиться, – сказал Ицик, улыбаясь своей широкой улыбкой. Тогда он еще не знал, что скоро уже будет не до смеха и что с того дня ему так редко будет выпадать шанс посмеяться.

Итамар, Наама и Дана уехали, и на дом опустилась тягостная тишина. Особенно заметна она была во время пятничных ужинов, когда они сидели одни и шумели только ножи да вилки.

С тех пор на серванте стояли две фотографии. Ури в военной форме и Итамара с Наамой и Даной в Америке. Потом Итамар подарил ей фотографию их всех, с обрезания Ариэля. Так что теперь их было три.

«А обо мне? Кто подумает обо мне?» – хотелось ей тогда сказать Ицику, а позже она пробормотала то же самое той ночью, когда он так и не проснулся. Ицика у нее больше не было, и она гладила его безжизненную руку. Итамар позвонил сообщить, что он в пути, и к тому времени, как он приехал, уже назначили дату похорон, никто не знал, кто эту дату назначил, но были указаны время и место, а также было уведомление о смерти. К счастью, Итамар прибыл вовремя. И, стоя у свежей могилы, Кармела хотела спросить Ицика: «А как насчет того, что хорошо для меня?» И потом она выкрикивала эти слова из ночи в ночь. В одиночестве. Может быть, беззвучно, но так, что разбивалось сердце. «А как насчет того, что хорошо для меня?»

– Жаль, что вы арендовали кладовку. Нет, серьезно. Это абсолютно нормально – оставить коробки у нас, – сказала ему тогда Кармела, стоя среди их упакованных вещей. – Поезжайте, посмотрите, что это за место, и если оно действительно стоящее, так мы вам перешлем или сами приедете забрать. Сперва проверьте.

Он, ее милый Итамар, взглянул на нее своими медвяными глазами, перестал паковать вещи и сказал Дане: «Гоу ту мама», потому что они начали приучать ее к английскому, и, сев рядом с матерью, взял ее за руку, посмотрел на ее красивое лицо и в глаза, которые всю жизнь следили за ним, куда бы он ни пошел. Итамар столько раз чувствовал на себе этот взгляд, знал, что она рядом. Когда он целовался на скамейке, когда забивал гол, она была там, за забором, смотрела на него из окна квартиры, она, его мама. Однажды Дорон из восьмого класса над ним посмеялся, посмеялся над ней, когда увидел ее за кустом, и Итамар избил его до полусмерти. В кабинете директора его спросили, что случилось. «Такой хороший мальчик, никогда никого пальцем не тронул, что же Дорон тебе сделал? Что?» Его спрашивали и учитель, и директор, и родители, но он не ответил. Не открыл рта.

«У меня единственный ребенок!» – услышал он тогда ее плач и теперь помнил, как не понимал, что на самом деле это значит, думал только о том, как здорово, что это случилось после его бар-мицвы, а то они бы точно ее отменили. Потом он уже понял и всегда испытывал чувство вины за то, что думал про свою бар-мицву.

И с тех пор эти дни между Песахом и Днем памяти стали в их доме порой траура. Казалось, что от повисшего в воздухе напряжения в оглушительной тишине этой квартиры все стаканы вот-вот разлетятся вдребезги. И он уходил в себя, уже не в состоянии впитывать их боль, не в силах снова выслушивать слова: «Будь сильным ради них», которые люди произносили во время шивы [7] и снова и снова повторяли в каждую годовщину смерти, – ведь ему едва удавалось быть сильным для себя самого. «Единственный ребенок!» – плакала она Ицику каждый раз, когда Итамар ее беспокоил, слишком поздно возвращался домой или уехал на свой первый призыв в армию. Плакала и говорила: «А если с ним что-то случится? Если с ним что-то случится, я умру, клянусь тебе, тут же умру».

– Послушай, мам, – сказал он, обнимая ее и успокаивая. – Мы уезжаем максимум на год и вернемся. Вся моя жизнь здесь: ты, и папа, и наш бизнес, который навсегда останется здесь. Крайне важно, чтобы эта сделка прошла без сучка и задоринки. Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете, но это я обязан провернуть сам.

Точно как когда-то ему приспичило служить на военной базе, что далеко от дома. Раз на боевые части она разрешения не дала, он выбрал нечто очень пыльное и сильно удаленное. Он приходил домой раз в две недели, грязный и обожженный солнцем, почти ничего не рассказывал, обнимал свою худенькую маму, подбрасывал ее в воздух и поедал все, что она для него наготовила. А иногда приходили его друзья, и они тоже ели и смеялись, и дальше он где-то шлялся, а потом спал до полудня.

– Мама, – говорил он на том конце провода, когда она молчала, – ты здесь?

– Да, – отвечала она. Она всегда здесь, рядом. Всегда. На том конце провода, ожидающая, присутствующая, тихая. Она была рядом, когда Итамар сообщил ей, что они решили продлить свое пребывание в Америке. Она была рядом, когда шива закончилась и он поспешил обратно в Америку. Она была рядом, когда сын сказал, что этим летом ему нужно поработать и потому в этом году они не приедут, но ведь ничего страшного, правда? Потому что он был с ней совсем недавно, в День памяти. «Но это было без Даны», – сказала Кармела, и он ответил, что как-нибудь в этом году ее привезет. И она была рядом, когда он пообещал, что они приедут в следующем году. Она столько раз говорила себе, что, наверно, должна была на него накричать и сказать: «Нет!», но не кричала. Может, стоило не отвечать на телефонные звонки. Но Кармела отвечала. И снова говорила, что все нормально. Снова и снова молчала и была рядом. А теперь у нее в голове все смешалось, и она не знает, сколько лет прошло в молчании, но точно знает, что в прошлый День памяти он не приехал.