Чокнуться можно! Том 3 (СИ), стр. 21
Если не ошибаюсь, после работы с Анной Щербаковой у меня накопилось восемьдесят процентов. Когда и как я успел потерять ещё десять? Они что, исчезли вместе с памятью?
Интересно…
Я провёл ладонью по лицу. Щетина — двухдневная, как раз. Хоть какое-то подтверждение, что время действительно шло.
Так… Что мы имеем?
Я мысленно начал раскладывать по полочкам — старый профессиональный навык, когда нужно поставить диагноз самому себе, а под рукой ни МРТ, ни анализов.
Сознание — ясное. Ориентация в месте — есть. Ориентация в собственной личности — есть. Долговременная память — на месте: помню Лену, помню Полину, помню вчерашний… то есть позавчерашний разговор с Анной. Профессиональные знания — на месте, иначе я бы сейчас не размышлял в терминах дифдиагностики.
А вот эпизодическая память за последние двое суток — провал. Ничего не осталось. Но раз я на работе — значит моё поведение не менялось. Значит, я жил и действовал в стандартном ритме.
Ретроградная амнезия на ограниченный период. Без признаков органики. Хм, похоже на…
Мои мысли прервались, поскольку ровно в эту секунду Жаров на своём диване громко всхрапнул, причмокнул и вдруг сел. Да так резко, как будто мы не в ординаторской, а в казарме, где офицер только крикнул «Рота, подъём!»
Андрей поморгал, увидел меня и расплылся в сонной улыбке.
— О, Лёх, а ты чего это? Не спится, что ли? — он зевнул и лениво потёр щёку. — После такой-то ночки я думал, ты до обеда дрыхнуть будешь.
Отлично, Жаров реагирует на меня адекватно. Надо бы достать из него хоть какую-то информацию. Только аккуратно…
— Да что-то не идёт сон, — махнул рукой я. — Наверное, это и неудивительно после вчерашнего.
Посмотрим, что он на это ответит. Может, расскажет подробности.
— Понятное дело! — Жаров снова зевнул, так широко, что у него аж челюсть хрустнула. — Я сам после этого вашего цирка с поступлением еле отрубился. Хорошо, что смена скоро закончится. Только это меня на плаву и держит. Иначе бы я ещё вчера лёг бы вместе с пациентами…
Цирк с поступлением? Очевидно, речь идёт о поступлении какого-то пациента. Только пока что никакой конкретики.
— М-да, — выдавил я. — Весёлая ночка.
— Ну так, — он усмехнулся. — У тебя особенно. Мне всё-таки повезло больше, чем тебе.
Я кивнул, изображая полное понимание. Хотя на самом деле я не понимал ни черта.
— Слушай, а ты… — начал я осторожно. — Ты во сколько вообще с пациентами закончил?
— Часа в четыре, — Жаров посмотрел на меня с лёгким подозрением. — А что, не помнишь? Мы же с тобой ещё чай пили. Слушай, ты в порядке вообще? Какой-то ты странный сегодня.
— В полном, — я выдавил улыбку. — Просто башка не варит спросонок. Надо кофейку глотнуть, сейчас взбодрюсь.
Жаров несколько секунд смотрел на меня, потом махнул рукой и снова вырубился.
Так, копать нужно осторожно. Жаров меня уже хорошо знает — сразу видит, когда я начинаю городить какую-то ерунду. Проклятье… Чувствую себя так, будто снова попал в другой мир. Именно так я себя и ощущал, когда пришёл в себя в тюрьме в теле Борзова.
Хорошо хоть, что сегодня я очнулся в привычной для себя среде. Больница всё-таки получше тюрьмы будет. Наверное!
Я наклонился, поднял с пола стопку карт. Быстро пролистал их, стараясь особо не вчитываться. Просто попытался восстановить хронологию событий.
Четыре карты. Все с моим почерком, все с сегодняшней… то есть уже со вчерашней ночной датой.
Острый психотический эпизод. Тревожно-фобическое расстройство, декомпенсация. Острая реакция на стресс. Психоз неуточнённый, поступление по скорой.
Четыре пациента за ночь. Стандартный набор для дежурства в стационаре, в общем-то. Ничего экстраординарного.
Самый необычный пациент на данный момент — это я сам. Непонятно ещё, в какой именно момент я потерял память. Сразу, как лёг спать после приезда от Щербаковых? Или позже?
Нужно понять, в какой момент запустился патологический процесс…
Ладно. Карты заполнены — значит, я был в сознании, мыслил здраво и профессионально функционировал. Это уже что-то.
Точно! Телефон… Надо найти телефон. Возможно, там будет больше информации.
Мобильник нашёлся в кармане халата.
Так… Уведомлений, вижу, накопилась целая куча.
Шесть пропущенных вызовов. Три от Лены. Два от Капитанова. Одно от Полины. И два эсэмэс-сообщения от неизвестных номеров.
Чувствую, сейчас начнётся самое интересное…
Я открыл первое сообщение.
«Ты за это заплатишь, Астахов! Помяни моё слово!»
Прекрасные новости! Неужто я успел нажить себе очередного врага за эти двое суток? Вот только этого мне и не хватало.
Содержание второго сообщения удивило меня не меньше предыдущего.
«Вот это ночка вчера выдалась! Можем как-нибудь повторить».
Следом шёл подмигивающий смайлик. И что-то мне этот смайлик ой как не нравится! Какая ночка? Что я мог бы повторить, а главное — с кем⁈
Речь идёт про что-то весёлое. Посиделки, вечер с новым знакомым? Или про… другое? Да, весело же я провёл эти два дня. Но при этом система не регистрирует никаких признаков отравления.
Алкоголь, лекарства и прочие вещества я не употреблял. Да я в принципе этим не грешу. Было бы странно, если бы я с какой-то стати решил пойти против своих принципов. Но перестраховаться стоило. Мало ли? Вдруг мне что-то в кофе подмешали?
Ответ — нет. Иначе бы система уже давно обнаружила следы опасных химических соединений в моей крови. Бесследно такое не пропадает. Для этого нужно больше времени.
Подытожим… У меня классическая ретроградная амнезия. За эти двое суток я успел принять как минимум четверых пациентов, вызвать на смену Жарова, поссориться с кем-то до уровня угроз и — судя по второму сообщению — провести с кем-то «ночку», которую этот кто-то готов повторить.
Последнее совсем не укладывается в моё поведение. Что-то здесь не так.
Если бы такая проблема была у пациента — я бы спокойно расписал план. Собрал бы анамнез через родственников, друзей или коллег. Возможно, назначил бы консультацию невролога и дополнительные обследования.
Вот только есть проблема. Пациент — это я.
И спрашивать о своих же действиях у Лены, у Полины или того же Капитанова я не могу. Меня тогда самого отправят на больничный, к другому психиатру.
А этого я допустить не могу.
Особенно сейчас, когда Полина дала мне месяц на испытательный срок.
Придётся выяснять по крупицам. Аккуратно, не выдавая себя.
Стоило мне об этом подумать, как рабочий телефон в ординаторской зазвонил. Жаров вздрогнул и скатился с дивана на пол. Хорошо понимаю его реакцию. Если кто-то звонит в ординаторскую, чаще всего это означает, что к нам поступает новый пациент.
— Терапия, психиатр Астахов, слушаю, — я поднял трубку быстрее Жарова.
— Алексей Сергеевич, это приёмное, — послышался голос дежурной медсестры. — К нам тут привезли девушку. Жалобы на рвоту, тошноту, слабость. Хотят, чтобы осмотрели.
— Скорая везла?
— Нет, сами приехали. Муж говорит, мается уже несколько дней. Решили вот ночью наконец доехать.
М-да… Классика жанра. Когда мается несколько дней — это, как правило, означает, что в больницу пациент ехать не хотел. В итоге решили обратиться, когда уже припёрло так, что не продохнуть!
Дотянули в итоге аж до четырёх утра. А что? Лучше времени для приёма пациентов и не придумаешь.
— Сейчас спустимся, — ответил я. — С Жаровым вдвоём посмотрим.
— Хорошо, ждём.
Я положил трубку. Андрей уже сидел на диване, тёр глаза и пытался влезть в халат, путаясь в рукавах. Вообще такую пациентку осматривать он должен сам, но я лучше пройдусь с ним за компанию. Заодно попробую восстановить память. Может, что-нибудь да всплывёт.
— Ну что там? — пробурчал Андрей Александрович.
— Девушка. Тошнота, рвота, слабость. Муж привёз.
— А тебе туда зачем? В приёмнике решили, что там что-то по психиатрии?
— Пока непонятно. Сейчас по ходу разберёмся.