Крымский излом (СИ), стр. 43

А еще Москва — это насквозь купеческий город. Тяжелый, с бородатыми традициями, перекочевавшими в местное торговое сословие еще из прошлого, допетровского века. Далеко не каждый купец готов жить и вести дела на европейский лад, с размахом, как это делают, например, Демидовы — таких единицы. Для большинства же Москва остается незыблемым оплотом старых, замшелых порядков, а где-то в глубине своих высоких заборов — так и вовсе глухим рассадником старообрядчества.

Именно поэтому, варясь в собственном соку внутри своей огромной страны, мы так и не вышли по-настоящему на международную торговлю. Мы почти не ведем самостоятельную морскую торговлю с теми же англичанами, голландцами да и всеми остальными. И отнюдь не потому, что причиной тому сложная политическая обстановка или что Россию туда «не пускают». Нет. Просто если бы у нас был крепкий флот и свои предприимчивые, хваткие русские купцы, готовые рисковать и везти товар в Европу, то всё бы давно получилось.

Вот об этом я и собираюсь с ними серьезно поговорить. Государство готово поддерживать и даже щедро субсидировать такие начинания, чтобы мы тихим сапом, шаг за шагом, но начинали вести коммерцию с европейцами на их территории. Пусть поначалу не на равных, пусть с неизбежными уступками, но мы обязаны сломать текущий порядок. Нельзя мириться с тем, что вся наша внешняя торговля, по сути, контролируется и регулируется не Россией, а теми иностранцами, кто соизволил приплыть к нашим берегам за товаром.

И вот она, Москва…

— Ваше Императорское Величество…

Это произошло на последней почтовой станции перед въездом в древнюю столицу, где остановился мой кортеж. К этому моменту он изрядно поредел: входить в свой же город с армией в три тысячи штыков, да еще и с регулярными пехотными полками, я посчитал политически неверным. Это походило бы на военную оккупацию и вызвало бы ненужные кривотолки среди боярства. Так что трехсот отборных гвардейцев, как я рассудил, должно было с лихвой хватить и для надежной охраны, и для представительного, по-императорски пышного эскорта.

— Ваше Императорское Величество, вам срочное письмо, — доложил офицер.

Подошедшего ко мне мужика личная охрана сначала тщательно обыскала и лишь после этого подпустила ближе. Вид у гонца был примечательный. Одет он был так, как обычно одеваются зажиточные мещане, сиречь мастеровые горожане, или мелкой руки купцы. Строго, подчеркнуто аскетично. На плечах — тяжелый суконный кафтан старорусского кроя. Такое платье я видел всё реже и реже, в основном когда останавливался в глухих деревнях или проезжал через небольшие уездные городки.

Сверток с посланием привычно перехватил мой телохранитель Корней. Он принялся ощупывать его с такой маниакальной тщательностью, словно гладил любимую женщину: разминал пальцами края бумаги, подозрительно осматривал на свет, даже принюхивался.

Так проверяли, не подсунули ли мне отраву. Вполне нормальная, оправданная паранойя для этого жестокого времени. Если подойти к делу с умом и знать технологию, устранить человека можно и простой вещью: достаточно пропитать письмо сильным контактным ядом. Расчет на то, что читающий будет задумчиво мусолить пальцы, перелистывая жесткие страницы, и отрава неминуемо попадет в рот. Для общества, где мыть руки перед едой — не святая обязанность, а скорее чудаковатая блажь и редкое исключение, подобные методы покушения работают безотказно. Со мной бы такой фокус вряд ли прошел, привычки тянуть грязные пальцы в рот я не имел, но куда проще довериться охране, чем испытывать на себе токсикологию восемнадцатого века.

Наконец, Корней коротко кивнул, и я забрал послание. Это был плотный, рыжеватый, шершавый на ощупь лист хорошей тряпичной бумаги, исписанный с двух сторон. Я впился взглядом в строчки, и по мере того, как я вчитывался в текст, мое благодушное настроение стремительно улетучивалось, уступая место ледяной тревоге.

В 17 верстах от Москвы.

16 августа 1725 года.

Царская карета, мерно покачиваясь на рессорах, безостановочно двигалась вперед. Ее сопровождала полусотня гвардейцев роты почетного караула — элитный, прекрасно вооруженный отряд, который, учитывая его выучку и функции, давно следовало бы переименовать в отдельное императорское охранное подразделение. Всадники шли плотно, цепко сканируя взглядами подлесок.

Тяжелая вереница телег обоза только-только начала выползать с просторного подворья большой почтовой станции, а царский поезд уже въезжал на дорогу, прорезавшую густой лес, больше похожий на заросший пролесок. Оставалось проехать какие-то три версты, и этот лес сменялся широкими, возделанными пашнями у самой Москвы — плодородными землями, которые по большей части принадлежали старинному роду Салтыковых.

Многие, наверное, надеялись, что государь соизволит остановиться у Салтыковых хотя бы на обед. Московское дворянство чувствовало себя обиженным, потому ждала хоть каких знаков внимания от царя. Для этого кортежу нужно было лишь слегка свернуть в сторону от тракта — главный усадебный дом поместья находился чуть севернее дороги, ведущей прямо в город. Пусть Салтыковы и впрямь являлись людьми в высшей степени знатными и сказочно богатыми, деля влияние с теми же Долгоруковыми, но самоцель визита императора в Москву была совершенно иной. Ему было не до праздных застолий.

Поэтому императорский поезд проследовал мимо. Он вообще не отличался той показной, избыточной помпезностью, которой славились, например, выезды на соколиную охоту отца нынешнего государя, царя Алексея Михайловича. В те времена дворцовое сопровождение насчитывало тысячи человек, и со стороны казалось, будто весь царский двор со слугами и челядью снялся с места и отправился в великий военный поход.

Нынешний император вел себя куда скромнее, предпочитая сухую прагматичность традиционному размаху. Позволить себе бессмысленные траты на один только парадный выезд, который за пару дней сожрал бы столько казенных денег, сколько хватило бы на обеспечение существования и полной боеспособности целой армейской дивизии на протяжении полугода, царь попросту не мог.

Карета шла мягко, без зубодробительной тряски. Дорога здесь оказалась на удивление ровной, несмотря на то, что накануне прошли обильные дожди. Конечно, если бы земляное полотно по европейской моде отсыпали галькой и хорошенько утрамбовали, тракт стал бы еще крепче и не раскисал по весне. Но даже сейчас было очевидно: за подступами к Первопрестольной местное начальство следит строго, опасаясь монаршего гнева.

Внезапно — хотя для опытной гвардии, ожидавшей подвоха каждую секунду, вряд ли совсем неожиданно — из лесной чащи вырвалась толпа. Сперва мужики бежали молча, таясь в подлеске, но как только поняли, что обнаружены дозором, с истошным воем бросились во всю прыть. Они больше не скрывались. В руках у многих нападавших уже шипели и плевались искрами тлеющие фитили тяжелых чугунных гренад. Другие на бегу вскидывали оружие, останавливались на секунду и хладнокровно выцеливали царское охранение из новеньких тульских фузей.

— Пли! Пли! Пли! — раскатисто ударил залп.

Неожиданно для атакующих, гвардейцы не дрогнули. По фанатикам еще с расстояния шагов в сто ударил плотный, организованный свинцовый ливень.

Передние мужики, те самые, что уже замахнулись, готовясь метнуть смертоносные снаряды прямо в карету императора, рухнули как подкошенные. В гуще нападавших грянули первые, преждевременные взрывы от выроненных гранат, разрывая плоть. Но толпа людей с остекленевшими глазами даже не шелохнулась. Никто не побежал прочь, никто даже не задумался о том, что бегство еще возможно — они упрямо и страшно перли вперед, прямо на гвардейские пули.

Были среди них и те, кто получал тяжелые ранения, но словно бы не чувствовал боли. Фанатичная слепая вера и жгучая жажда мести за поругание старых традиций гнали их дальше. Если поначалу в глазах бегущих к карете полыхал ожесточенный адский огонь, то в момент смерти, осознавая, что жизнь уходит, они преображались: на их лицах расцветали жуткие, блаженные улыбки. Они умирали счастливо, в твердом предвкушении того, что земные муки окончены, а впереди их ждут райские кущи, обещанные наставниками старой веры.