Крымский излом (СИ), стр. 35
Голос визиря стих. В покоях повисла такая тишина, в которой, казалось, было слышно, как потрескивает фитиль в дальней лампаде и как где‑то за тяжёлыми занавесями, в саду, лениво плещется фонтан.
— Кто его передал? — после некоторого молчания спросил султан.
— Чорбаджи крепости Перекоп, которую русские взяли штурмом, потеряв при том немного своих людей, зато побив многих наших, — сообщил визирь, и в голосе его прозвучала горькая, едва прикрытая досада.
— Этот сераскир уже мёртв?
— Да, Великий падишах. С ним были те, кто подтвердил под клятвой: ни начальник крепости, ни его заместитель не сделали ровным счётом ничего из того, что им надлежало. Лишь воровали да обогащались на том серебре, которое ты, повелитель, посылал им для обустройства стен и пополнения припасов.
Султан резко поднялся с подушек и заходил из угла в угол — быстро, порывисто, точно зверь, запертый в слишком тесной клетке. Шёлковые туфли его беззвучно скользили по коврам, и лишь полы халата, шурша, разлетались при каждом крутом повороте.
Если уподобить происходящее шахматной партии, то русский царь сделал такой ход, при котором — куда бы ни двинул теперь свою фигуру османский султан — он всё равно терял одну из них, и причём весьма важную. И теперь Ахмеду оставалось лишь выбирать: что именно потерять.
С одной стороны, если он немедля начнёт военные действия против России, это обойдётся казне в поистине колоссальные суммы — один лишь переход войск к границам Российской империи или Крыма потребует таких расходов, что у самого опытного дефтердара затрясутся руки. А ещё, что хуже всего, придётся срочно заключать мир с недобитым афганским шахом — и это в тот самый миг, когда замаячила воистину грандиозная победа, обещавшая сделать всех персов вассалами Высокой Порты.
С другой же стороны, если султан пойдёт на мир с Россией, он покажет себя слабым. А при тех многочисленных противоречиях, что раздирали его государство изнутри — противоречиях, связанных с упорной модернизацией на европейский лад, с откровенным наступлением на привилегии духовенства, в частности с разрешением использовать печатные станки, — всё это могло создать предпосылки для серьёзнейшего бунта. И повод нашёлся бы более чем весомый: Россия осталась безнаказанной за то, что захватила вассала османского султана. А там, чего доброго, и иные вассалы примутся озираться — то в сторону России, то в сторону иных держав.
— Как ты думаешь, что следующим может сделать русский царь? — после долгих размышлений, накрутив не менее десятка кругов по просторной комнате, спросил султан своего визиря. Никто не смел прервать его молчания — слуги застыли у стен, точно изваяния, а сам Ибрагим‑паша терпеливо ждал, опустив глаза.
— Из Петербурга мне дошли сведения, Великий падишах, что русский царь отдалил от себя бывшую рабыню, которую возвёл некогда в императрицы, и теперь, по слухам, намерен сделать своей главной женой княжну Кантемир.
— Это та, что мнит себя потомком византийских василевсов? Молдаванка? Или валашка? — уточнил султан, как бы между делом давая понять, что не вовсе чужд политическим реалиям земель, лежащих севернее Константинополя.
— Да, повелитель. А ещё мне ведомо, как русский царь умеет одаривать своих женщин. И ещё то, что тот позорный для него Прутский поход был в немалой мере спровоцирован отцом этой самой княжны…
— Ты, мой визирь, хочешь сказать, что Валахия и Молдавия станут следующей целью русского царя? — султан остановился посреди комнаты и медленно, словно взвешивая каждое слово, повернулся к Ибрагим‑паше. — Так, может, нам строго прописать в договоре, что он отказывается от любых притязаний на эти земли? А заодно покончить с этими бесплодными отношениями с Молдавией — сделать её частью Империи, лишив всякой автономии?
— Великий падишах, — мягко возразил Ибрагим‑паша, и в голосе его прозвучала та особая, выстраданная мудрость, какую даёт лишь долгий опыт службы при дворе, — разве когда‑нибудь подобные оговорки в договорах останавливали начало войн? Если договор перестаёт устраивать одну из подписавших его сторон, та сторона неизменно найдёт повод — или, что ещё проще, придумает себе причину, — чтобы не следовать его букве. Бумага, повелитель, удерживает чернила, но не удерживает людских страстей.
— Так что же ты предлагаешь⁈ — уже едва сдерживая раздражение и, казалось, готовый сорваться и ударить своего визиря, выкрикнул султан.
— Я предлагаю, повелитель, немедленно заключить договор о перемирии. Сроком на год, быть может, на два. Полагаю, именно этого и добивается русский царь — выиграть время. Так пусть же оно поработает и на нас. И пусть все в Империи знают, что мы готовимся к большой войне. Надлежит ускорить поражение персов и заключить с ними такой договор, по которому персы начнут новую войну с Россией — но уже как наши верные союзники. Если мы не станем называть их вассалами, они уцепятся за этот шанс зубами и будут умирать за нас до последнего. А когда наша война с Россией завершится победоносно — мы сможем дожать те жалкие остатки, что у персов ещё останутся.
Султан задумался. Потом задумался ещё. В целом выходило так, что если провести правильную разъяснительную работу с духовенством, то оно не только не выступит против султана, но и само примется поднимать воинственный дух всех османов. Главное — чтобы все подданные знали: Империя готовится к великой войне, Империя будет мстить. И что для этой мести нужно собрать ресурсы, нужно затянуть пояса, нужно склонить голову перед волей повелителя.
— Хорошо, — наконец произнёс султан. — Свяжись также с французами. И с австрийцами тоже свяжись. Узнай, чем они смогут помочь нам в этом противостоянии. Делай это всё в тайне — ибо официально ни первые, ни вторые не станут сотрудничать с нами против России. А вот тайно — как они уже делали не раз — они с превеликим удовольствием будут интриговать друг против друга. И тогда нам будет проще собрать армию, вооружить её и нанести русскому царю такое поражение, что я, пожалуй, сделаю второй резиденцией своей Империи Москву. А может, и Петербург, — сказал султан, и в уголках его губ мелькнула жёсткая, недобрая улыбка.
Великий визирь поклонился, и поклон этот красноречивее всяких слов говорил о том, что решение, принятое сюзереном, есть решение единственно верное и достойное преемника Сулеймана Великолепного.
— И распорядись, — добавил султан, уже отворачиваясь, — чтобы евнухи привели ко мне наложницу из России. Накажу её как следует, — усмехнулся он, и в усмешке этой не было уже ни досады, ни сомнений — лишь предвкушение той маленькой, но сладостной мести, что предваряла собой месть большую.
Дорога на Тулу. Изюмский шлях
21 июля 1725 года
В сопровождении трёх тысяч воинов — и русских, и польских — мы направлялись в Москву. Передвижение могло быть и более быстрым, но я наслаждался этой поездкой. Худые города, частью откровенно грязные и неухоженные, ещё более убогие сёла никак не привлекали моего взгляда — напротив, вызывали отторжение. Но с другой стороны — и мотивацию: чтобы хоть что-то, но сделать полезное и для людей так называемого подлого сословия.
Нужно подумать над тем, чтобы повсеместно развить производство шифера или хотя бы черепицы из керамики. Сложно. Возможно, даже убыточно поначалу — тут нужно всё просчитывать. Все христиане, которых я видел по пути, вряд ли смогут позволить себе не самый дешёвый материал для крыш своих домов. Но проработать эту тему нужно обязательно.
Я посмотрел на дремлющую в карете Машу. Умилился. Как же я её наказывал! Не знаю, было ли это для неё наказанием — скорее, даже наоборот, императорской похотью. В какой-то момент, когда уже почти не спал третью ночь, а всё трудился над «наказанием», моя мочеполовая болезнь напомнила о себе. Мол, зря ты записался в великие труженики — или в постельные палачи, — чтобы так рьяно наказывать свою любимую женщину.
Конечно же, я разъярился, когда впервые узнал, что Машу увезли. В какой-то момент мне даже пришлось уйти в другую комнату, чтобы выпить там успокоительное: гнев подступал такой, что справиться с ним сразу было нельзя.