Крымский излом (СИ), стр. 20

Тот плотоядно, как огромный сытый кот, до отвала объевшийся густой деревенской сметаны, облизал губы, жадно пожирая глазами ее точеную фигуру.

Кантемир посмотрела по сторонам, откровенно ища поддержки, или способа сбежать.

От автора:

Константинополь. 1449 год. Распад и отчаяние. Он входит и ломает судьбу. Умом. И возрождает «Византию здорового человека». Серия почти завершена.

https://author.today/work/531142

Глава 9

Варшава

18 июня 1725 год

Тучный, высокий — хотя и уступающий в росте Петру — польский король навис над Марией Дмитриевной грузной скалой. В неровном мерцании сотен восковых свечей Маша вдруг с пугающей ясностью разглядела его надвигающуюся старость.

Эта дряблость тяжелых щек, тусклый, выцветший блеск некогда хищных глаз, едва сдерживаемая одышка за маской напускной вальяжности — всё это вызывало почти инстинктивную неприязнь. Отчего же она в упор не замечает этих преклонных лет в своем любимом мужчине?

Для неё Пётр всегда выглядел совершенно иначе. В его резких движениях, в жестком прищуре, в самой тяжелой ауре власти не было ни единого намека на разрушительную поступь времени, которую она так явственно видела в Августе.

— Так что, сударыня, полагаю, нам с вами крайне важно проследовать в отдельную комнату и там обсудить дела без лишних ушей, — произнес польский король, слегка склонившись к ней. В его хрипловатом голосе всё ещё сквозила самоуверенность монарха-волокиты. — Думаю, что с такой прелестной, но безусловно и мудрой дамой, нам будет что обсудить и какое приветствие передать вашему императору и моему другу.

Едва они двинулись сквозь разнаряженную толпу, как придворный свет пришел в едва уловимое движение. Присутствующие на приёме магнаты, а также шведские, французские и прусские посланники с жадным, цепким вниманием следили за тем, что происходит. Заколыхались перья и расписные веера, скрывая ядовитые улыбки, и дамы принялись упоенно шептаться.

— Вы только представьте, наш королевский бычок положил глаз на тёлочку русского кобеля, — прошипела одна увешанная бриллиантами дамочка на ухо другой.

— О да, такой амурной виктории у Августа ещё не случалось — поделить одну тёлочку с самим русским царем! — с плотоядным смешком отозвалась великосветская кумушка, поправляя высокую напудренную прическу.

— Много же вы знаете… Они уже столько дам разделили, одну, а то и не одну, — смело вклинилась в их разговор третья дама.

Она произнесла это с такой снисходительной властностью и знанием дела, что ни у кого не осталось сомнений. Эта изрядно увядшая интриганка в период наивысшей «дружбы» польского короля и русского царя входила в число многочисленных прелестниц Августа. Судя по её самодовольному тону, она не без гордости намекала, что в дни своей пылкой молодости была именно той самой девочкой, над которой до седьмого пота кряхтели оба могущественных монарха.

В это же время чуть в стороне, в нише у высокого окна, тесным кружком сошлись европейские дипломаты. Под тихий звон хрусталя они обсуждали куда более прагматичные материи.

— Не кажется ли вам, господа, что это вынужденное признание польским королём своего бастарда, Морица Саксонского, есть не что иное, как начало большой геополитической игры со стороны русского медведя? — вкрадчиво поинтересовался посланник Священной Римской империи в Речи Посполитой, неспешно поигрывая золотой табакеркой.

— Почему же «кажется»? Я в этом абсолютно уверен, господа, — хладнокровно парировал его французский коллега, поправляя кружевное жабо. — И кто же там такой умник? Остерман?

Прусский посланник лишь тонко улыбнулся. Его улыбка была пропитана снисхождением — так взрослый слушает нелепый спор детей о том, какой сорт марципана слаще.

— Господа, вы упускаете из виду критически важную деталь, — подался вперед пруссак, понизив голос. — Мориц стал ортодоксом. Он принял веру московитов! Вы вообще в состоянии вообразить, чтобы строптивый польский сейм дозволил такому откровенному вероотступнику взойти на престол? Даже если он завтра публично покается и вновь примет католичество.

— Полноте, — усмехнулся француз. — Если ваш прусский король не решится поддержать мятеж, а Его Величество французский король не воспротивится открыто… то на русских штыках в этой стране возможно абсолютно всё.

Пруссак на мгновение смутился, отведя взгляд. Крыть было нечем. В глубине души он и сам прекрасно понимал суровую правду: в большой политике решающий аргумент всегда остается за штыками, а пресловутая дипломатия и религиозные предпочтения кичливой шляхты могут быть легко куплены русским золотом, либо безжалостно подавлены силой.

— А я всё же уверен, господа, — сухо подытожил посланник Священной Римской империи, захлопнув табакерку с резким щелчком, — что русские ещё очень сильно обожгутся в своей дерзкой авантюре с Крымом. И тогда им никакие игры играть не придется.

Сказав это, он брезгливо вздёрнул подбородок кверху, застыв в горделивой, нарочито высокомерной позе.

Остальные посланники благоразумно сдержались, чтобы не высказать австрийцу едких замечаний. Дипломаты нехотя признавали очевидное: блестящая победа в последней войне с Османской империей давала посланнику Священной Римской империи полное право задирать нос и смотреть на коллег свысока. Вот только не так уж и многого добились австрийцы. Но да ладно… Пока нет иных успехов на поле боя, в политики играют прошлыми победами.

— И все же вы катастрофически недооцениваете русскую армию, — процедил сквозь зубы шведский посол, решив всё же вставить своё слово.

Смолчать он просто не мог. Ведь по железной логике выходило так: если австриец настолько принижает и ни в грош не ставит русскую военную машину, то какова же тогда цена шведской армии, которая этой самой России проиграла? Выходило, что она и вовсе ничтожна.

Спорщики собирались продолжить пикировку, но в этот самый миг роскошный зал коллективно ахнул. То, что внезапно произошло в центре бальной залы, повергло искушенную публику в абсолютный, парализующий шок. Посланники дружно посмотрели в сторону, где… невообразимо… об этом будут говорить во всей Европе.

— Ваше Величество, я бы предпочла не оставаться с вами наедине, — ледяным, не терпящим возражений тоном отчеканила Мария Дмитриевна. — И вовсе, не сочтите на неуважение, ибо как раз его у меня к вам в избытке, но я дурно себя чувствую.

— Не смею тебя беспокоить понапрасну, сударыня. Клянусь, я буду исключительно обходительным, — мягко, почти бархатно проворковал король. — Но это не займет много времени.

«А вот в этом я как раз уверена,» — подумала Кантемир.

— Может в следующий раз? Когда, как я надеюсь, тут еще будет государь-император, Петр Алексеевич, — сказала она.

— Уверен, что русскому царю сейчас есть чем заняться, ведь в России нынче хватает достойных дам, — не унимался король.

Его ну очень сильно задевал такой строгий и даже, как считал Август, невежливый, наглый отказ. Тут, в Варшаве, в его дворце? Когда такое было?

Если бы не эта сальная, откровенно похотливая усмешка, скользнувшая по его тяжелому лицу, Мария Дмитриевна, возможно, на миг и поверила бы ему. Что действительно нужно переговорить. И она знает даже о чем, ибо уверена, что может сыграть роль дипломата и послужить своему мужчине, а еще и России, но мужчине прежде.

Хотя, зная репутацию монарха — вряд ли. Пикантные слухи, которые сам Август даже не пытался опровергать, гласили, что у него по свету раскидано более трехсот пятидесяти бастардов. Эта цифра была известна далеко за пределами Речи Посполитой, а здесь, в сияющей огнями Варшаве, королевское семя и вовсе стало главной темой для светских бесед.

Конечно, развращенной шляхте всегда было куда интереснее обсуждать постельные баталии своего суверена, чем ужасающее экономическое состояние трещащей по швам республики. О плохом в Польше предпочитали не думать, легкомысленно предаваясь бесконечным празднествам на краю пропасти. Польша спала и во сне предавалась величию.