Младший сын (СИ), стр. 79

Сидеть в Караульне в такую погоду можно, только если ты в кандалах и в тюрьме. Вот Уот и не сидел — валялся на бережку реки, балагурил со своими и с людьми Хоума. Едва завидел меня, идущего из замка на запад, как подскочил и метнулся следом. Я же, не желая компании, шага не сбавлял, и некоторое время он гнался за мной, настигнув уже неподалеку от часовни. На стремнине Килдэра мы с ним разом повернули головы влево. Но вспомнил я об этой странности чуть погодя.

— Еще один мертвяк был у вас? — спросил он невзначай.

— Давно еще. Тогда, как мы от Глендиннинга вернулись. Девушка.

— Твоя?

— Ну, откуда? Просто.

— И тоже Симсов Гилл?

— Нет. Как наш Зевесов орел клевал ему печень…

— Кто⁈

— Палач. Словом, я бы в чем угодно сознался. А он — нет.

— Да врет все равно. И палача надо было моего брать, ваш сопляк.

Конечно, у Уота и трава зеленей, чем у прочих в Средней марке, кто спорит, и палачи толще и опытней. Я злился сейчас примерно на всё и промолчал снова.

— Симса не нашли?

— Нет.

— На Спорных землях наверняка. Но от Армстронгов его не достанешь. А что Лохвуд? Коптим эту рыбку в тине?

— Что? А… Лохвуд. Так он через Глендиннинга предложил виру за кровь Кошеля и возмещение крови Патрику. Учитывая, что второй раз наша свора его ребят положила, хоть он и клянется, что то были не его ребята второй-то раз — недурное решение. Мы вроде как квиты.

— И что Патрик?

— Думает.

Уолтер прикусил ус, и я с удивлением заметил, что он как будто недоволен. Но, поймав мой взгляд, он тотчас перебил разговор:

— Ты чего такой смурной?

— Хоум невестку сватать приехал.

— Ну, и многих им сыновей. Тебе-то что?

Мне-то, действительно, что? Жизнь шла своим чередом, вот только я не желал признавать ее течение.

Не то чтобы я на что-то надеялся. Я и вообразить не мог, что леди, подобная ей, допустит себя до связи со священником. Уж конечно, я не мечтал, что она будет благообразно стареть в Хейлсе — ей же всего двадцать — пока мы с ней при редких встречах станем вести возвышенные беседы о племяннике. О племяннике я тогда не думал. Племянник был некоей умозрительной величиной, которую следовало учесть позднее. Брак Агнесс неизбежен, если она не решит посвятить себя церкви — такой обет, овдовев, дала Джоанна, чем немало удивила меня, я всегда считал старшую сестрицу более прагматичной. Вот Церковь, монастырь виделись мне лучшим выходом. К Христу я не стал бы ее ревновать. Более того, через Христа, посвященные оба, мы смогли бы обмениваться любовью безгрешной, целомудренно… так я думал тогда.

Глупец. Я еще ничего не знал о теле и о себе.

— Она не будет с ним счастлива. Это же Хоум.

— А, так ты ревнуешь за брата? Как с ним — не будет. Но так его и нет… это самое, Царствие ему известное, короче. А жизнь продолжается. Скажи спасибо Алексу, что берет вдову из вашего дома, когда девок по стране — хоть в потаж покроши, а женихов всех отымела на Флоддене невеста вечная.

Мы прошли и стремнину, и часовню, и кладбище, а ноги все несли меня дальше в поисках места, где я смогу безопасно провыть, проорать мою боль. Обычную, лютую боль от несправедливости этого мира. Почему погиб Адам? Почему я люблю его женщину? Почему я сам должен отдать ее под похотливого самца, ничего не смыслящего в любви?

Какого дьявола Уот тащится за мной и не отстает? Повернувшись к нему вблизи старой конюшни, чтоб высказать резкость, я чуть не споткнулся о колоду для колки дров, вытащил завязший в ней топор и со всей силы жахнул им так, что в стороны от колоды плеснула мелкая древесная щепа.

Вне-закона фыркнул и отскочил, как кот, которого облили водой. Прислонился поодаль к стене конюшни и спросил прямо:

— Так девочка запала тебе в сердечко?

— Уот!

— Или ты просто хочешь отодрать ее посмачней? Тут есть разница…

— Уот!!

Я заорал так, что он поморщился. Лицо мое полыхало. А видел я не глумливую рожу Уолтера в тот момент, а — внутренним взором — промежность Агнесс, которую и до сей поры воображал себе, не переставая. Когда, ну когда я уже смогу нарастить на себе каменную броню? В течение жизни не раз мне казалось — вот оно — но после одним случайным словом, взглядом неизбежная жизнь, словно кинжал, впивалась мне под доспех… и снова шла кровь, снова становилось видно, что я живой. Какое же лютое, немыслимое мученье — любить и желать.

— Всегда говорил, что целибат — измышление дьявола. Дуреют мужики. Езжай-ка ты в Джедбург. Улица Псалмопевцев. Там святых отцов любят, никто удивлен не будет… берешь пару шлюх почище, и они делают тебе хорошо. А, нет. Лучше одну, у которой патлы того же цвета, что у твоей зазнобы. Ставишь ее на карачки, чтоб лица не видеть — и дерешь, пока не устанешь. Не скажу, что лечит, но… помогает. Сиськи-то хоть знатные у нее?

— Послушай, я знаю, что ты носишь джек, не снимая, но, ей-богу, еще слово — и я зарежу тебя. Вот как есть — неблагословенной рукой.

— А, так это великая тайная есть! Понял, понял, могила. Что я, не родной, что ли…

Я же тем временем смотрел на топор в моих руках, словно видел его впервые.

Дьявол вступил в мою душу так мягко, что я не заметил его прихода. То было не помрачение неблагословенной руки, а нечто худшее, потому что более рассудочное, естественное. Я зримо почти представил, как входит в живот Хоуму тяжелое лезвие — снизу вверх и чуть вправо, вырывая сердце. Патрик, старший мужчина в семье, ведь практически разрешил это мне. Могу же я раз в жизни прикинуться слабоумным и понять только то, что сказано?

— Ну, — сказал я, — в конце концов, я могу же завалить Алекса без лишнего шума, не так ли? Снять сан… Ты прав, Уот, сутана ведь мне не к лицу… Получить разрешение Святого престола, жениться на ней…

В тот момент я сам себе верил. Какая разница, что против всех законов божеских и человеческих⁈ Что значит — прямой запрет в Библии? Да разве для алчности и похоти Хепберна есть границы? В тот миг мне всё казалось возможным.

— Кого-кого завалить? И на ком жениться? Если очень надо, бери в любовницы, горячая ты голова. Но в жены…

Уот помотал головой, засмеялся:

— Джон, не валяй дурака. Ты знаешь, что Алекс — чокнутый совершенно? Нет, я не стану тебе помогать, потом еще спасибо скажешь… и брательников его, Уилла и Джорджа, никто никогда не считал нормальными ребятами. Алекса, может, и завалишь — уж больно ты ловкий — но его братья сложат тебя, нарубленного кусками, к воротам Хейлса, а там доберутся и до твоих ближних. Надо тебе оно? Помни свой долг перед семьей, Джон. Баба не стоит родной крови.

Определенно, этот рыжий черт знал, на что нажать.

— Джон, очнись. Пусть всё идет своим чередом. Семья обескровлена, она не выдержит войны из-за чужой.

— Она — не чужая…

— Она — вдова твоего брата. И то, что ты хочешь ее — ничего не меняет.

Я молчал. Он понял. Он всегда был смышлен.

— Значит, в сердце… Тогда ты попал, епископ.

Шотландия, Ист-Лотиан, апрель 1514

До Ист-Лотиана добрались без приключений. Да и какие приключения? Они будут у тех, кто посмеет пощекотать соединенную ораву Хоумов и Хепбернов. Дорогой вели мы беседы вежливые и отстраненные, я молчал и присматривался, и лишь однажды не устоял — просто затем, что взглянуть, как кузен Хоум завертится:

— Алекс, а правда ли, вы знаете, где тело короля?

Ходили ведь слухи, что труп мужчины с веригами на бедрах был свален в старый колодец Хоум-касла. Он остро, подозрительно глянул меня на меня, но сдержался:

— Я знаю, кого бы нам надо было вместо короля, пока не подрос наш законный король. Вот это, действительно, правда. А ты не знаешь ли, Джон, Адам, и правда, оставил вдове так мало? Я-то возьму ее хоть в исподнем, но хотелось бы понимать…

Он возьмет ее в исподнем, сукин же сын! Меня бросило в жар, я помотал головой, сосредотачиваясь на смысле, а не на образе.