О мече и серебре (ЛП), стр. 25

— Звучит как личная проблема, но если вы ищете приключений, вы попали по адресу. — Я приподнимаю бровь.

Его губы кривятся в улыбку.

Лара кладет свою изящную руку ему на запястье, и на его фоне она выглядит крошечной. Его внимание сосредотачивается на ней, и ого — что-то горячее пробегает по его лицу. Я заставляю себя не смотреть на Меча.

— У моей подруги Кири есть задание, и ее судьба — и судьба всего нашего мира — висит на волоске. — Голос Лары такой успокаивающий, что меня почти убаюкивает, пока она не добирается до этой части про судьбу мира.

Я до сих пор не понимаю, как кража Короны Солы у Бриллиантового Короля может хоть что-то сделать для спасения мира. Может, это просто первый шаг в нашем маршруте по спасению мира.

— Вы целитель, защитник или воин? — мягко спрашивает она его.

— Защитник, — отвечает за него Меч.

— Моя сила — в защите, а не в смерти, — подтверждает Морроу. В ясных голубых глазах огромного рыцаря светится что-то вроде благоговения.

Меч кивает.

Я склоняю голову, будто это поможет мне понять, что эти двое мужчин видят друг в друге. Может, это просто тот факт, что они оба огромны и явно созданы для битвы. Может, есть какой-то молчаливый воинский кодекс, которого я не знаю.

— Вы присоединитесь к нам по своей доброй воле? — торжественно спрашивает его Лара.

Внимание Морроу возвращается к ней.

Она подходит ближе, ее голос тих. — Это будет нелегкое путешествие. Ваша жизнь может быть отдана. Вам, возможно, придется убивать других в этом квесте. Но вы станете легендой, героем, ваше имя будут петь барды по всему миру.

Он кивает, и я пытаюсь не смеяться над тем, как Лара нагнетает. Я не смеюсь, впрочем, потому что она не выглядит шутящей.

Она абсолютно серьезна.

Я зажимаю переносицу.

— Я согласен, — отвечает Морроу. — Лойяд зовет, и я отвечаю. Я верен Лойяду. Я буду вашим щитом, Лара Тросс.

Меч пересекает комнату, вбирая в себя всю энергию в свое черное тело, и протягивает Морроу руку для приветствия.

Взгляд Лары скользит по мне, и я не уверена, полностью ли она здесь или все еще одной ногой в магической ловушке Накуша.

Я единственная, кто не понимает, что, черт возьми, происходит?

Я всю жизнь строила так, чтобы быть на шаг впереди, пока не выпила из этой проклятой Чаши.

Я переношу вес тела и прислоняюсь лбом к дверному косяку, наблюдая, как Лара, Морроу и Меч тихо разговаривают.

Я упустила что-то важное, и это меня тревожит. Я не буду пешкой Солы в том, что должно произойти, будь проклята судьба.

Я отказываюсь отдавать этой кровожадной богине хоть каплю своей энергии.

Меч неправ. Моя жизнь никогда не принадлежала мне, я никогда не была свободна от ее ярма. Возможно, я не прожила свою собственную жизнь, но если я умру, это будет моя смерть — я не отдам свою жизнь на службу богине, которую презираю каждой клеткой своего существа.

Глава 17

МЕЧ

Вина грызет мои кости, словно голодная собака, от которой не избавиться.

В очаге потрескивает огонь, сырые дрова шипят и дымят. Танцующие тени скользят по беленым каменным стенам.

Я никогда не был лживым.

Хотя я не говорю Кири откровенной неправды… это слишком близко к тому. Это достаточно близко.

Несмотря на то, что веки тяжелеют, я не могу избавиться от своих сомнений.

Морроу, новейший член нашей предопределенной группы, кажется надежным спутником, хотя он определенно недостаточно насторожен по отношению к Кири, которая при первой же возможности обчистила бы его до нитки.

Если бы она была на это способна.

Я вздыхаю, потирая лоб и глядя в огонь.

Становится все очевиднее, что она нездорова, хотя она думает, что может скрыть надрывный кашель, сдерживая его, но ее плечи сотрясаются при каждом новом приступе.

Неделя и несколько дней до Маскарада Зимнего Солнцестояния.

Мне нужно, чтобы она была жива для ритуала.

Хеска висит на волоске.

— Почему ты на меня пялишься? — спрашивает Кири, поднимая взгляд от того места, где она сидит у огня, расчесывая волосы. Она сменила свою обычную форму — коричневые кожаные штаны и свободную блузу — на огромный свитер цвета штормового моря. Ее мускулистые ноги поджаты под нее, и мой взгляд то и дело соскальзывает на кремовую бездну ее открытых икр и лодыжек.

Морроу сопровождает Лару туда, где стоят лошади, и я слишком остро осознаю, что мы с Кири одни и на данный момент — в безопасности.

— Прекрати, — бормочет она, снова поворачиваясь к потрескивающему сиянию огня перед собой. — Ты меня нервируешь.

Что-то в том, как она произносит это слово, посылает сквозь меня удар изумления. Она действительно нервничает или… чувствует то же влечение, что и я?

Огонь стреляет искрами, и я хмуро смотрю на него.

Маловероятно. Невозможно.

Кири ясно дала понять, что выводить меня из равновесия — ее любимое занятие. Даже если она… испытывает ко мне что-то, кроме неприязни, действовать в соответствии с этим только усложнит все.

Она тихо напевает себе под нос, звук наполняет маленькую гостиную. Я закрываю глаза, откидываясь в кресле, позволяя звуку ее расчески, огня и ноткам ее песни убаюкать меня.

Моя голова откидывается назад, затем резко выпрямляется, мое тело реагирует на какой-то стимул, вырывая меня из сна, прежде чем я понимаю, что разбудило меня.

Всхлипывающие звуки, из-под одеял, сваленных у огня.

Я сосредотачиваюсь на этом, рыжие кудри теперь уже высохших волос Кири выдают ее спящую фигуру.

Бледная конечность отбрасывает одеяло, и она мечется мгновение, жалобный стон срывается с ее губ.

Я не могу этого выносить.

Я двигаюсь, не успев обдумать это.

— Пожалуйста, — умоляет она, ее глаза быстро двигаются под все еще закрытыми веками. Я наклоняюсь над ней, и ее кулаки вцепляются в мою рубашку, ту самую, что я ношу два дня, ту, из склепа.

Она не должна прикасаться к ней. Она не должна искать утешения в объятиях смерти.

Секундой позже она уже в моих руках.

Она такая маленькая и теплая на фоне моего тела, ее лицо и грудь блестят от испарины. Ее руки сжимают и разжимают ткань моей рубашки. Поток бессвязной бессмыслицы срывается с ее губ, и единственное, что ясно — что бы ей ни снилось, это пугает ее.

Я долгое мгновение смотрю, как она борется во сне, просто держа ее перед угасающим огнем. Это, утешение другого, настолько далеко от того, что я знаю и к чему привык.

Эти руки привыкли нести смерть, а не держать другого.

Я наклоняюсь ближе, пытаясь разобрать, что она говорит во сне, словно знание раскроет секрет ее власти надо мной.

Ее кожа такая бледная, бледнее обычного, голубые вены выступают на нежной коже век, ее ресницы темно-русые и подрагивают. Я так близко к ней, запах щелока в мыле, которым она мылась, прежде чем уснуть у огня, наполняет мой нос и рот, но он недостаточно силен, чтобы заглушить ее запах, тот аромат, который дразнит меня уже несколько дней.

Мой выдох развевает огненные волосы у нее на лбу, и я снова вдыхаю ее, тонкая сладость ее короткой человеческой жизни лучше всего, что я когда-либо знал.

Я не знаю, почему меня охватывает этот порыв, но я действую, словно это самая естественная вещь в мире. Словно это неизбежно. Мои губы касаются ее лба, бархатная ночь вытесняет солнце.

Она затихает, ее маленькие сжатые кулаки разжимаются на моей рубашке, и страх охватывает меня — страх, которого я никогда не знал — что я разбудил ее и теперь столкнусь с ее человеческим гневом.

Ее глаза все еще закрыты, и на ее лице меня встречает не хмурый взгляд.

Нет, Кири улыбается во сне, бледная тень ее бодрствующего веселья, но все же улыбка.

Я прижимаю ее к себе, эмоция сжимается в груди, слишком сильная, чтобы сдерживать, подавляющая.