"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 778
Распутин чуть приподнял бровь, но промолчал. Я сел обратно, посмотрел ему в глаза и начал говорить.
Я рассказал всё. Про свой дар. Про Романовых и старшую ветвь рода. Про теракт три века назад, про прабабку, которая спрятала ребёнка, про поколения менталистов, живших под чужой фамилией. Про отца, который угнал вертолёт ради девушки и погиб от рук отца Императора. Про Мечникова, который двадцать лет хранил эту тайну и стёр маме память. Про Меньшикова, который увидел мой дар на кладбище и встал на мою сторону, решив, судя по всему, что стране нужны перемены.
Распутин слушал молча. Его лицо не менялось, но я видел, как побелели костяшки пальцев на подлокотнике. Когда я закончил, в комнате стало очень тихо.
— Почему ты не рассказал мне этого раньше? — наконец спросил он.
— Потому что я хотел, чтобы вы видели во мне Уварова, — ответил я. — Не Романова, не Горшкова, не наследника, не претендента. Просто Даниила Уварова, который построил агентство с вашей дочерью и заслужил ваше уважение своими руками, а не чужой фамилией.
Я выдержал паузу и добавил:
— Я не Юсупов, не Романов и уж тем более не Горшков. Я – Уваров. Первый своего имени. И хочу, чтобы это имя значило что-то само по себе.
Распутин долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Если Император узнает и решит действовать, то все, кто рядом со мной, окажутся под ударом, — сказал я. — Алиса не должна быть мишенью. Не из-за меня, не из-за кого-либо.
— Ты сделал то же, что сделал твой отец, — тихо произнёс Распутин. — Он тоже защитил женщину, которую любил, ценой её памяти.
— Я знаю, — ответил я. — Разница в том, что я не собираюсь умирать от рук Императора.
Распутин усмехнулся:
— Знаешь, я бы на твоём месте подумал дважды. Алиса, помнящая, что ты стёр ей память, может оказаться опаснее любого Императора.
Я невольно улыбнулся. Он был прав.
Князь помолчал, и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал.
— Я в своё время подверг опасности Елену, — сказал Распутин и в его глазах промелькнуло что-то, что он редко кому показывал. — Она заплатила за мои ошибки слишком высокую цену и я не позволю, чтобы это повторилось с Алисой.
Он подался вперёд и посмотрел мне прямо в глаза:
— Поэтому я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты вышел из этой заварушки победителем. Все мои ресурсы, все связи, всё что имею – в твоём распоряжении. Но у меня одно условие.
— Какое?
— Когда всё закончится, ты вернёшь моей дочери память. Каждое воспоминание до последнего, — в его голосе звучала сталь. — Включая вчерашний вечер.
— Обещаю, — кивнул я.
Распутин откинулся назад и некоторое время молчал. Потом заговорил другим тоном – деловым и расчётливым:
— Ты понимаешь, что среди тех, кто встанет на твою сторону, будет много людей с собственными интересами?
— Понимаю, — кивнул я.
— Они поддержат тебя не из преданности, — продолжил он. — А потому что захотят посадить на трон молодого, неопытного юнца, которым можно вертеть как вздумается.
— Я знаю, — спокойно ответил я. — Именно так они и будут думать. И пусть продолжат в том же духе.
Распутин чуть прищурился:
— Не недооценивай их, Даниил. Это не мальчишки с улицы. Это люди, которые десятилетиями выживали при дворе, плели интриги и хоронили тех, кто оказывался слабее.
— Сергей Олегович, — сказал я, — у меня есть план.
— План? — он приподнял бровь.
— Да. И если вы мне доверитесь, то всё получится.
Распутин смотрел на меня ещё несколько секунд, а потом спросил:
— И в чём же состоит этот план?
Я улыбнулся:
— Просто доверьтесь мне и вы ещё побываете на моей свадьбе.
***
Набережная Фонтанки. Вечер
Они засекли его у моста. Трое преображенцев, возвращаясь после увольнительной в казарму заметили знакомый силуэт в тёмном пальто и кепке, выходящий из неприметной машины.
— Да это он, я тебе клянусь, — прошептал младший из троих, хватаясь за рацию.
— Подожди, — остановил его старший сержант с десятилетним стажем. — Не торопись.
— Как не торопись? У нас приказ задержать Уварова при обнаружении, — зашипел младший. — И я более чем уверен, что это он.
— Я сказал – подожди, — повторил сержант и в его голосе зазвучало нечто, чего раньше не было. Сомнение.
Третий, молчаливый ефрейтор, переводил взгляд с одного на другого. Силуэт тем временем спокойно шёл по набережной, не оглядываясь.
— Серёга, ты чего? — не понимал младший. — Он же прямо там. Десять секунд и готово.
Сержант сжал челюсть:
— А потом что?
— Как что? Доставим в штаб, доложим командующему, получим благодарность, — удивился тот.
— Благодарность, — сержант невесело хмыкнул. — Ты в казарме последнюю неделю был? Слышал, о чём ребята говорят? Много тебя поблагодарят?
Младший замялся. Конечно слышал. Все слышали. В казармах Преображенского полка творилось то, чего не было за всю историю подразделения: солдаты спорили. Не о футболе, не о жалованье и не о том, чья девушка красивее. Они спорили о присяге.
— Половина наших считает, что Уварова преследуют незаконно. Причём потому, что он – наследник трона по старшей ветви, — тихо сказал ефрейтор, впервые открыв рот. — А вторая половина считает, что это не наше дело – думать, наше дело – выполнять.
— Вот именно, — кивнул младший. — Выполнять.
— А если приказ неправильный? — спросил сержант. — Нас уже бросали разгонять детей со снежками, помнишь? И что вышло?
Повисла тишина. Силуэт в пальто тем временем дошёл до конца набережной и свернул за угол. Через минуту его уже не будет видно.
— Серёга, он уходит, — с нажимом произнёс младший.
Сержант стоял неподвижно. Его рука лежала на рации, но он не нажимал кнопку. Десять секунд, двадцать, тридцать. Силуэт исчез за углом.
— Мы его не видели, — наконец сказал сержант.
— Что?! — вспыхнул младший.
— Мы. Его. Не видели, — повторил сержант, глядя ему в глаза. — Тебе показалось. Освещение плохое, расстояние большое. Мало ли кто ходит в пальто и кепке.
Младший открыл рот, а потом закрыл и посмотрел на ефрейтора – тот молча кивнул.
— Ладно, — выдохнул младший. — Показалось.
Они развернулись и пошли дальше молча. Каждый думал о своём, но все при это думали об одном и том же.
***
Казармы Преображенского полка. Ночь
Орлов сидел в кабинете и слушал тишину. Тишина была обманчивой. За этими стенами, в казармах, спали люди, которые впервые за всю историю полка не были едины. И он, их командующий, не знал, как это исправить.
За последние дни к нему приходили с рапортами. Не об увольнении, нет – Орлов решил эту проблему ещё при прошлом командующем. Приходили с вопросами. Осторожными, завуалированными, но от этого не менее опасными.
“Командующий, а правда, что Уварова преследуют из-за племянницы Императора?”
“Командующий, а что мы будем делать, если нас снова отправят разгонять мирных людей?”
“Командующий, а вы слышали, что Меньшиков…”
Последний вопрос ему задали вчера, и Орлов оборвал говорившего на полуслове. Не потому что не хотел слушать, а потому что не знал, что ответить.
На его плечи свалилась задача, к которой не готовил ни один устав и ни одна академия. Солдатская жизнь устроена просто: есть командование, есть приказ, есть выполнение. Ты не задаёшь вопросов, не сомневаешься, не выбираешь. Ты делаешь то, что велено, и в этой простоте есть своя красота и свой покой.
Но сейчас впервые за всё время существования Преображенского полка встал вопрос, который разрушал саму основу этой простоты: а то ли это начальство, которому следует подчиняться?
Орлов встал и подошёл к окну. За стеклом лежал ночной Петербург – город, который он поклялся защищать. Но от кого? И ради кого?
Меньшиков ждал от него решения. Это было очевидно. Их разговор в этом самом кабинете, когда светлейший князь говорил о присяге империи и о правде, был не просто беседой за чаем. Это было требованием выбрать сторону и, судя по тому как Меньшиков себя вёл, свой выбор Григорий Александрович уже сделал.