"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1144

Сжимаю зубы — материться при дамах дурно, даже в такой ситуации. А положение у нашей мадам Батори, как говорится, хуже губернаторского. Люди Бельских задержали ее возле червоточины, с семью невинными на вид предметами в сумочке — карандаши, листки из тетрадей, дешевенький деревянный гребешок. И в каждый из них заключен сон девочки-подростка. Наверное, даже не надо быть магом, чтобы распознать исходящее от них удушливое, мрачное настроение.

Правда, вторую сторону сделки парни задержать не смогли, только заметили силуэт нырнувшего в червоточину карлика. Это не удивительно — на йар-хасут, как я успел усвоить, невозможно воздействовать силой. Но на разумных — более чем реально. Люди Бельского заперли классную даму в помещении одного из складов и сообщили нанимателю, а он уже вызвонил меня. Я прибыл минут за десять, благо Арина разрешила взять свою машину.

— И вы глубоко заблуждаетесь, юноша, приписывая мне корыстные мотивы, — невозмутимо вещает классная дама. — Продление молодости нужно мне не из суетного тщеславия, а только…

— Токмо волею пославший мя жены, ага.

— Извините меня? — мымра возмущенно приподнимает выщипанную бровь.

— Не обращайте внимания, это я о своем… Дайте угадаю, вы хотели продлить молодость, чтобы продолжить заботиться об ученицах?

— Совершенно верно, — довольно кивает классная дама. — Для своего юного возраста вы чрезвычайно проницательны.

Интересно, почему эта мразина настолько невозмутима? Она же даже не дворянского происхождения, то есть освобождение от телесных наказаний на нее не распространяется, а они в Государстве Российском такие… не к столу, как говорится, будь помянуты.

И не к ночи.

Может, конечно, магия обмена высасывает из разумных все человеческое, включая здоровый инстинкт самосохранения. Но все-таки же не до такой же степени… Пожалуй, дело тут в кое-чем другом. И я, кажется, начинаю догадываться…

— Как вы сами отлично понимаете, юноша, огласка этой истории повредит всему заведению, — подтверждает мои подозрения классная дама. — И в первую очередь ударит по самим воспитанницам. По их репутации, а следовательно, по всей их будущности. Какую партию сможет составить каждая из этих барышень, если их будут считать… искусственно измененными?

Разжимаю непроизвольно сжавшиеся кулаки. Как то ни мерзко, такова правда о воспитательных учреждениях — когда что-то там происходит, проще замести пыль под ковер, чтобы защитить самих же детей. Слухи — штука безжалостная, «то ли он украл, то ли у него украли».

Выхожу, ничего не объясняя — ситуация позволяет отбросить вежливость. Бельский ждет меня в соседнем помещении, среди тюков и ящиков.

— Что будем делать? — спрашивает он.

Вопрос по существу. То, что мы уже сделали, можно считать гражданским арестом, а вот теперь начинается незаконное удержание подданной Государя… Виновницу следует незамедлительно передать властям, а все прочее будет самоуправством.

Как будто это что-то плохое.

Но я уже успел обзавестись некоторыми полезными знакомствами. Связи позволяют решать вопросики без шума и пыли.

— Знаете, я полагаю, каждый грешник имеет право раскаяться, — говорю я. — И я могу договориться, чтобы условия этого покаяния мало отличались от тюремных…

— Признаться, я в замешательстве, — тянет мать Василия. — Все-таки покаяние всегда было личным делом. Интимным, не побоюсь такого слова, аспектом отношений грешника и Бога…

Хах, вот сразу видно: Твердь — не Земля, и Государство Российское — не Российская империя. Как я с удивлением прочитал в учебниках, Церковь здесь всегда была отделена от Государства. Христианство не раскалывалось ни на калоличество и православие, ни на старый и новый обряд. Оно довольно децентрализовано, некоторые приходы существуют на пожертвования верующих, другие, как эта монашеская община, занимают видное место в экономической жизни региона. Как инструмент репрессий Церковь никогда Государством не использовалась.

Но это не значит, что не может использоваться в частном порядке.

Мать Василия сразу почувствовала, что я пришел по делу, потому обязательная часть с осмотром колокольни и дегустацией монастырских разносолов прошла очень быстро. И я, похоже, чересчур оптимистично взял быка за рога. Надо зайти с другой стороны.

— Полагаю, вы весьма сведущи в лечении душевных ран. Институт обязан предоставить воспитанницам реабилитацию после произошедшего. Можете ли вы посоветовать, к кому следует обратиться?

— О, охотно. Среди народа лаэгрим есть искусные врачеватели душ. Пусть они не христиане, но с некоторыми из них у нашей общины есть давние связи. Но вы же понимаете, что их работа стоит недешево.

— Имущество виновницы пойдет на оплату труда целителей до последней деньги. Его наверняка не хватит, но Строгановы оплатят остальное, а там наверняка и другие семьи поучаствуют в расходах. Это же произошло, когда дети были на нашей ответственности.

— Помоги вам Бог.

— Вы же отлично знаете, мать Василия, — подмигиваю. — Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Вы давеча упоминали проблемы со сбытом продукции. Я уже попросил своего помощника поискать способы, какими мы можем этому поспособствовать. Надеюсь, что вы, со своей стороны, примите кающуюся грешницу. В расходы это вас не введет, содержать ее надлежит в суровых условиях. И едва ли долго — преклонный возраст должен в скором времени взять свое, как то определено природой… или Богом, если вам угодно.

Монахиня задумчиво щурится, потом роняет:

— Что ж, некоторые товары действительно слишком долго находятся на складах… Я вышлю вам по электронной почте список позиций.

После того, как я сделал все от меня зависящее для разрешения кризиса с девичьим институтом, осталось еще два дня отпуска. Возвращаться в колонию раньше времени не хотелось — не то чтобы я успел соскучиться по казенной жратве, унылым рожам воспитателей и неизменному аромату носков в казарме.

Кроме того, у меня с самого начала было смутное ощущение, что я пренебрегаю одним важным, хотя и не срочным, делом. Я ведь обещал, что вытащу из Изгноя маму — не свою, конечно, а маму Егора. Проблема в том, что оба пропавших Строганова оставались для меня чужими людьми, я о них практически ничего не знал.

С утра пораньше я отправил своих спутников в «Гостиный двор» развлекаться и выбирать снаряжение для лапты. Карлоса пришлось чуть ли не за уши оттаскивать от терминала — вникать в мои финансовые дела ему понравилось, когда я советовался с ним, он едва не лопался от чувства собственной значимости. Ребята ушли, громко споря, какие лаптышки, мячи и конусы лучше. Ульяна тоже отправилась за покупками, Арина вела уроки. Если не считать поварихи и двух горничных, я остался в особняке один.

Хотя в доме, которым управляет искин, ты никогда по-настоящему не остаешься один.

— Домна, — говорю, — у тебя ведь все записи с камер сохраняются? Даже старые, например, двадцатилетней давности?

На терминале возникает лицо барышни в очках и со стильной короткой стрижкой — никаких больше печек-лавочек и прочей разлюли-малины, умный дом запомнил мои предпочтения.

— Естественно, — отвечает искин немного обиженно. — Мой банк памяти способен хранить десятки миллионов часов записей.

Ну да, все, кроме тех, которые могли бы стать основанием для отмены моего приговора… Но на эту тему мы с Домной уже много ругались. Теперь меня интересует другое.

— Домна, я хочу посмотреть важные события из жизни Парфена и Таисии Строгановых. Мне нужно понять, что они были за люди, в каких между собой отношениях… Только чтоб ничего такого, ну… непристойного, понимаешь меня? Подглядывать я не намерен!

Официально Строгановы считаются погибшими, но по оговоркам некоторых из йар-хасут у меня сложилось впечатление, что это не так. А впрочем, право на приватность имеют даже и покойники. Я не хочу случайно оказаться свидетелем собственного зачатия!