"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1103

Тесно тут Николаю, как зверю в клетке, вот и выдумывает себе развлечения — вместо реальных дел.

— Может, все-таки рюмку, Макар? С лимончиком? Глянь, какая бутылка благородная! Не бутылка, а царь Приам! А внутри? Цвет, запах!

— Жопа, — вздыхаю я.

— Что-о⁈

— Это я о своем, Николай Фаддеич, не вам. А с вами я о другом хотел: про нашу исправительную систему. О рейтинге и прочем.

Теперь уже Гнедич, тяжко вздохнув, поскучнев, наливает коньяк — себе. Щука, насвистывая, лезет на табуретку, трогает пальцем резьбу — мол, ничего не слышу, работаю.

— Ладно, излагай.

Излагаю. С этой идеей я уже выступал перед Дормидонтычем, потом — перед Фаддеем Гнедичем, и хоть отнеслись эти двое по-разному (Фаддей даже вроде как одобрил!) — прожект, увы, никак не мог перебраться из категории «мои благие намерения» в категорию «наш реализуемый план». Несколько раз я пинал Егора — чтобы тот помог, но Строганов был героем собственного романа, ему оказалось интереснее решать другие проблемы.

Теперь надежда на Николая Фаддевича. Сокола нашего ясного. Не к бабуле ж его мне идти?

— … Значит, коллективные обсуждения? — зевнув, перебивает меня Николай. — Товарищеские суды?

— Мне не нравится слово «суды».

— Ой, да как ты ни назовись… Как там у Отца поэзии? Одиссей назвался Никем — а циклопа все равно ослепил. Хоть горшком назовись, хоть Никем — суть-то не спрячешь!

Кашляю.

— И… Каков будет ваш вердикт, как попечителя?

— Делайте. Внедряйте.

Из-за плохо оштукатуренного угла выглядывает Дормидонтыч. Бдит, как там господин попечитель, чем его ублажить. Но на глаза показываться не хочет, так как есть нюанс…

— Федор Дормидонтович! — немедленно восклицаю я. — Мы как раз вас вспоминали!

Дормидонтыч вздрагивает. Выходит из-за угла с видом человека, случайно забредшего в чужой огород.

— Кхм… А я тут как раз проверить решил, не надо ли чего… Самолично!

— Надо! Надо! — восклицает Гнедич. — Надо наполнить и до дна осушить кубок, Федор Дормидонтович. Хоть кто-то сегодня выпьет со мной, хвала Дионису!

— Да у меня там дела… Срочные…

Взгляд у подполковника затравленный. Знает, чем закончится.

— Подождут. Как там Отец поэзии? «Гостю почетному чашу поднес, и вина не отвергнул сей муж благородный». Вы ведь муж благородный, Федор Дормидонтович?

Беломестных обреченно вздыхает:

— Благороднее некуда… — и осушает бокал до дна. Теперь уже все равно, попался!

Гнедич плещет из бутылки еще:

— Вот и славно! «Снова еще он просил: благосклонно мне дай и другую!» Хе-хе!

— Так вот, — влезаю, — уважаемый Федор Дормидонтович! Информирую вас, что от Николая Фадеевича мною получено одобрение на введение системы, при которой воспитанники могут влиять на рейтинг друг друга через специальное коллективное обсуждение. Вы мне эту идею зимой зарезали, а вот Николаю Фаддеевичу она очень понравилась!

— Неправда! — паникует Дормидонтыч. — Мне твоя идея, Макар, тогда еще показалась интересной… Потенциал ее углядел, вот! Просто мы не спеша готовились ко внедрению, чтобы все чин по чину было, с чувством, с толком…

— С фрезеровкой… — бормочет сверху кхазад. — С гешефтом…

Подполковник давится, утыкается красным носом в бокал.

— Да не понравилась мне ваша идея, Макар Ильич, — машет рукой Николай. — Чистой воды утопия. А утописты плохо заканчивают, спросите Платона.

Дормидонтыч из бокала моргает озадаченно, я тоже такого поворота не ждал.

— Мне ты сам по душе, Макар Ильич, — поясняет Гнедич. — Хоть один благородный идеалист в этом паскудном месте. Жаль, не пьешь! А идея — полное говно, не взлетит. Помяни мое слово. Но ты, Беломестных, не вздумай ему мешать! — он грозит пальцем Дормидонтычу, глаза блестят: изрядно уже Николай наклюкался. — Пусть экспериментирует. Аполлону угодны драматические сюжеты!

Наш начальник кивает с таким видом, будто ему только что зачитали приговор. А может, с его точки зрения, и зачитали — теперь ведь придется мне не мешать.

Под этот пассаж я, наконец, покидаю «виллу»: Щука режет «vivimus, vivamus», Гром молча пыхтит сигарой — хорошо хоть не при воспитанниках, — а Гнедич терзает Федора Дормидонтовича цитатами о заздравных чашах и тут же самими чашами. Завтра колония будет жить без большого начальства, проверено. Ну и ладно, а то задолбал начальник перекличками, уроки проводить некогда.

— «Вскоре вино усмирило и душу, и крепкие ноги…» — доносится до меня пророчество. Это же про циклопа и Одиссея, правильно понимаю?

— Как же я, Макар, задолбалась с новенькой уручкой! Вот так бы рожей ееной черной об стол бы и приложила! Ух-х! — и Таня-Ваня, сверкая очами, тушит окурок в пепельнице.

Хмыкаю:

— Сурова ты, мать.

— Ой, Макар, ты просто не представляешь, сколько от нее нервов! Я думала, Разломова проблемная! Как у той дела, кстати?

— Отлично, прошла все учебники, парочку монографий по пиромантии ей подсунул. Ну, понемногу стараюсь и реальные, так сказать, навыки преподавать… Вот, попросил одну учебную программу заполнить.

— И что она?

— Взвыла! Считает, что я сатрап.

— Хе-хе-хе! Ну да, это ей не огнем фурычить направо и налево… Так вот! Я думала, что Разломова моя проблема. Но эта, слов приличных не нахожу, Граха! Уручка! Ух, я бы ее… В унитаз бы немытой башкой макнуть, вот что!

Танюха в чувствах вытряхивает из пачки новую сигарету — и тут же прячет, потому что к нам приближается ее кавалер. Маратыч. Велик, могуч, волосат. А еще горбат и пискляв. Не все мутации одинаково полезны.

Нюх у Маратыча острый, и запах курева он терпеть не может — в чем, кстати, я с ним совершенно солидарен. По крайней мере, когда дело касается дам. Но мое мнение Танюхе теперь фиолетово, я просто друг, а вот коллега Солтык… Он еще капризный такой, придирчивый!

Вот кто бы мне сказал, что после нескольких лет отсутствия в моей жизни любых любовных интриг — и даже опыта наблюдения за оными — последний я получу… в колонии? Да и сами интриги, честно говоря, тоже — надо к Прасковье в медблок зайти, а то снова обидится. Чудно устроены люди, да и мутанты.

— Запах убери, а? — шепчет Танюха.

Я, стараясь не палиться перед Солтыком, ликвидирую табачный дух.

— А изо рта можешь?

— Да ты совсем, Танька, что ли? Я маг давления, а не целитель и не воздушник. И вообще — ничо, что мы в курилке сидим? Вообще-то беседка для этого!

— Ой, ну может, просто шли мимо, на лавочку сели…

— О чем шепчетесь? — подозрительно спрашивает Солтык, заходя в беседку.

Танюха мгновенно меняет выражение лица — из заговорщицкого на невинно-приветливое. Талант. Можно подумать, тут не колония, а театр драмы, временами перетекающей в абсурдистскую комедию.

— Педсовет у нас, — говорю я, — хорошо, что ты присоединился. Как там Эдик?

Эдик — это Бледный. Маратыч — единственный препод, у которого с эльфом контакт. Да и вообще, кажется, единственный взрослый. А все потому, что преподает магхимию и магбиологию.

Маратыч машет рукой:

— А-а, как… Вульгарно, — в лексиконе мутанта это значит «как обычно». — Предсказуемо нестабилен. В обучении — большие успехи, в социализации… Да вы сами видите. Гнетет это, конечно, его. Но сейчас второгодники появились — вроде сдружился с ними. Уже хорошо! Юсупов, Ивашкин, Граха… Танечка, как там у тебя с Грахой дела? Не сильно утомляет?

— Ой, ну что ты, Солнышко! — «Солнышко» это Солтык, главное, чтобы Лукич как-нибудь не услышал. — Мы же девочки, мы общий язык всегда найд ем. Это вам, учителям, тяжело — надо предмет объяснить…

Делаю скорбное и согласное лицо: мол, да-а… Чересчур согласное — Танюха за спиной у Солтыка показывает кулак.

— Да, по предметам у Грахи полный швах, — вздыхает Солтык, — и на отработки не ходит. Юсупов — у этого полное освобождение, я его даже не видел, а вот Ивашкин… Ивашкин интересный! С ним-то, кстати, Гортолчук и спознался.

— И в чем проявляется интересность? — для меня крепостной Юсупова остался темной лошадкой, какой-то… невыразительный парень. И вообще, и в плане эфирных способностей.