"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1091

Бабуля внутри — монолит. Огромная серая глыба. Никаких страхов, сомнений, подавленных и не очень устремлений — того, что делает нас нами.

Фаддей вскакивает со своего кресла, смотрит на мать со смесью надежды и ужаса. Кивает на планшет Немцова и сбивчиво блеет:

— Тут… я не думал, что так далеко зайдет… я очень виноват, мама. А они… вот.

— Замолчи, — холодно бросает ему Олимпиада, неспешно усаживается в попечительское кресло, берет планшет и бегло читает текст на фотографиях. Она уверенно перелистывает картинки — никакой тебе старческой робости перед техникой.

Долистав, Олимпиада поднимает глаза на сына. В ее взгляде нет ни гнева, ни ужаса, ни даже омерзения, а одно только слегка брезгливое разочарование. Фаддей бледнеет и отступает на пару шагов.

— Вон, — бросает старуха, и Фаддей, пятясь, выходит за дверь. За ним, прикинувшись ветошью, выскальзывает Карась.

Старуха прямо глядит на меня — никаких больше задушевных причитаний.

Кажется, вот это — настоящий босс.

Глава 23

Всем сестрам по серьгам

Олимпиада Евграфовна смотрит на меня, не мигая. Это нисколько не мешает ей неспешно подносить к губам фарфоровую чашечку.

Похоже, заговорить первым — наполовину проиграть. Но это же меня, а не Олимпиаду ждут опричники, чтобы документально зафиксировать свершившуюся инициацию — в Государстве Российском любое чудо должно быть оформлено согласно надлежащей бюрократической процедуре. Это, конечно, моя страховка на случай, если Гнедичи сгоряча попробуют устранить проблему самым простым способом — но одновременно и ограничивающий во времени фактор.

И все-таки Олимпиада заговаривает первой, кивнув на планшет:

— Это ты принес, Егор? А разве воспитанникам разрешено использовать такие устройства?

Ухмыляюсь:

— Это, конечно, нарушение. Однако, полагаю, оно потеряется на фоне всех прочих. И вы понимаете, да, что уничтожение этого планшета ничего вам не даст? Один мой добрый знакомый регулярно пишет своему старому другу — так уж случилось, что занимающему не последний пост в Государевой опричнине. Вмешиваться в наши местные дела этот человек не намерен — но только пока у нас здесь не происходит ничего чрезвычайного. А вот если письма вдруг перестанут приходить ли их авторство вызовет хотя бы малейшие сомнения… знаете, маги, даже и оступившиеся — ресурс государственной важности. Продажа их частным лицам — дело серьезное. Вы знали?

— Ни я, ни Николай не знали ничего об этой афере,— отвечает бабуля, попивая чаек. — Это подтвердит хоть допрос под правдоскопом, хоть личная беседа с Государем. Да и банальная логика: маги — ценнейший ресурс, чрезвычайно глупо сбывать их на сторону за небольшие деньги, когда это богоспасаемое заведение дает возможность влиять на их жизни совершенно законными методами. Но Фаддей, действительно, пал жертвой алчности и порочных пристрастий. Разумеется, он должен ответить за свой проступок по всей строгости закона. Увы, такова уж порода Гнедичей.

Гнедичей? Да, забыл, что Олимпиада по рождению принадлежит к какой-то другой семье. Бабуля говорит самым светским тоном — словно мы обсуждаем раннее цветение плодовых деревьев. А ведь она не может не знать, как караются преступления в Государстве Российском… Дворяне вроде бы освобождены от телесных наказаний, но это по обычным статьям Уголовного уложения, а торговля магами — особо тяжкое преступление, почти как измена Государю.

Держу покерфейс:

— Так что, я отправляю улики в Сыскной приказ? Как раз представители Надзорной жандармской экспедиции здесь, они и передадут.

Олимпиада приподнимает аккуратно подкрашенную тонкую бровь:

— Почему ты меня об этом спрашиваешь, Егор? Разумеется, таков твой долг, как и у всякого подданного Государя.

Не то чтобы я ожидал бури эмоций… но речь все-таки о судьбе ее сына идет — кажется, единственного. Помнится, мы с Настей как-то смотрели исторический сериал про Италию эпохи Возрождения. Там Борджиа осадили замок, вывели под стены сына Катарины Сфорца и угрожали убить его, если крепость не сдастся. На это отчаянная тетка Катарина задрала подол и прокричала что-то вроде: «Убивайте, если хотите! У меня еще есть станок, чтобы сделать новых!»

Вот только когда я смотрел сериал, то был уверен, что Катарина не имела этого в виду на самом деле — так, фасон держала. А вот Олимпиада, кажется, всерьез. Ей правда плевать на сына — вернее, на то, что от него осталось после мены с ушлым Чугаем. Похоже, эта плюшевая бабуля и организовала мне то милое маленькое похищение по пути на каникулы в попытке выведать родовые тайны Строгановых — и от своего не отступится.

Собираюсь с мыслями. Раз воздействовать на материнские чувства не вышло, подбираю рациональный аргумент:

— Это ударит по репутации семейства Гнедичей.

— В некоторой степени — да, — легко соглашается Олимпиада. — Но в меньшей, чем ты, вероятно, полагаешь, Егорушка. Здесь, конечно, не Край Света, однако Сибирь издавна живет своим умом и своими интересами. Половина населения здесь — потомки ссыльных и каторжников. Нет того трепета перед Государством, как в центральной России. Да и магов, особенно юных и буйных, недолюбливают. Ущерб семейству Гнедичей, разумеется, будет нанесен. Но отнюдь не катастрофический.

Так-так, «мадам, вы уже торгуетесь». Тоже беру деловитый тон:

— Нет ничего ценнее репутации рода. С одной стороны, злодей должен понести наказание, с другой — он все-таки и мой родственник, путь и дальний. Так что всем будет лучше, если мы не станем вовлекать власти в семейные дела. У меня совсем простые условия, ничего рискованного или незаконного.

Олимпиада с видимым удовольствием допивает чаек:

— Излагай.

— Во-первых, я не потерплю посягательств на меня, моих однокурсников или преподавательский состав. Никаких больше… дорожных инцидентов. Обратите внимание, я не требую привилегий — только соблюдения наших законных прав. Во-вторых, я должен участвовать в принятии решения о судьбе каждого выпускника, что бы ни послужило причиной выпуска. Заметьте, я не сказал — определять его судьбу единолично. Но я должен знать, кого какое будущее ждет, и иметь право вето. Не беспокойтесь, я понимаю, что отнюдь не все здесь готовы стать частью общества. Но некоторые — готовы. И им не обязательно ждать второй инициации. Раньше, при Строгановых, в колонии действовала комиссия по представлению кандидатур на условно-досрочное освобождение. Ее необходимо восстановить. В ее составе должен быть выборный представитель воспитанников, с совещательным голосом.

— И выберут воспитанники, разумеется, тебя.

Пожимаю плечами:

— Они же не враги себе. Дальше. Аглая Разломова остается в колонии.

По рейтингу ей светит каторга, а не для такого будущего я ее спасал, в самом-то деле.

— Колония не рассчитана на содержание воспитанников, инициировавшихся вторым порядком, — резонно замечает бабуля.

— Зато им можно работать здесь. Разломова станет ассистентом преподавателя магии. Завтра вакансия откроется — и тут же закроется. Еще получим поощрение какое-нибудь за оперативное решение кадровых вопросов.

Олимпиада качает седой головой:

— Экий ты резвый, Егорушка… Все-то у тебя продумано.

— И еще, — не даю себя заболтать. — По официальным каналам или нет, а виновные должны понести наказание. Гоблин Чернозуб, известный как Шурик, должен быть помещен на каторгу и отбывать наказание там. Уверен, прицепиться к нарушению режима будет нетрудно, тут все нарушают… Что до Горшкова, он должен быть немедленно разжалован из воспитателей и переведен в… как бишь эта должность называется… ответственные за исправность отхожих мест и стоков, вот. По мощам и елей. Не думаю, что он решится уволиться. Еще оба они сделают крупные пожертвования в фонд… какой-нибудь фонд борьбы с торговлей разумными, благо суммы гонораров друг друга оба в показаниях указали. Что до Фаддея Гнедича…

Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности — о таком и думать жутковато.