"Фантастика 2026-95". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1071

— Соскучилась, что ли, по морде Батона? — не могу удержаться от того, чтобы потрепать Вектру по спине. Она улыбается, но я тут же возвращаюсь к серьезному тону. — Послушай, у тебя все будет ничуть не хуже, даже еще лучше. Ты так круто написала нам весь софт для магазина — и это по одним только самоучителям, а сейчас еще курсы начнутся… Представляю, как за тебя передерутся айти-компании. Сможешь выбирать любую — как султан выбирает наложницу в гареме. Хоть в Москве, хоть в Пит… в смысле, в Ингрии, хоть где. А когда условный срок истечет — даже и за границей. Весь мир будет твой!

— А ты, Егор? — в глазищах Вектры пляшут отражения язычков пламени. — Как будет у тебя? Ты тоже… весь мир будет твой?

— Не знаю, не думал об этом пока. Да к чему мне весь мир? Попутешествовать будет интересно, конечно. Но я — Строганов, мое место здесь, в Васюганье… Пока слишком много более насущных проблем, — вздыхаю. — И вот, об одной из них. Вектра, пойми, пожалуйста, правильно. Меньше всего я хочу как-то тебя контролировать. Что бы ни происходило, ты всегда можешь мне рассказать, я буду на твоей стороне. Но, правда, я беспокоюсь за тебя. Поэтому спрошу… Ты отключала защитный контур на браслете Разломовой. Кажется, не один раз. Скажи мне — почему ты это делаешь? Она тебя как-то… заставляет?

— Егор, не сердись, пожалуйста… — тихо говорит Вектра, ее ушко непроизвольно прижимается к голове.

— Я не сержусь.

— Ты сердишься, я по запаху чувствую…

— Да, может быть. Но не на тебя.

На самом деле меня бесит Аглая. Вместо того, чтобы интересно проводить время со своей девушкой — а мы в колонии, нам не так-то просто ускользнуть на пару часов, не вызвав переполоха — я вынужден обсуждать эту эльфийскую звезду и ее отношения с мужиками.

А ведь скорее всего, именно этого рыжая стерва и добивалась.

— Я понимаю, ты беспокоишься за меня, Егор… Но, правда же, меня никто не обижает и не заставляет ничего такого делать. Хотя я не хочу… Я бы лучше не отключала Гланин контур, это глупо и попросту опасно для нее, парни там… отрезки… ну, сам понимаешь.

— Так не делай этого! Не отключай ее контур. Ведь если Разломову застукают за шашнями с мужиками, может всплыть, кто химичит с браслетами… Не понимаю, зачем ты так подставляешься, ради чего? Если Разломова только попытается тронуть тебя, или унизить, или… просто немедленно скажи мне!

Сам я сделать девчонке ничего не смогу, но есть же, например, Фредерика, а с кхазадкой не забалуешь. Может, она просто не в курсе. Или я найду другие пути, но обижать свою девушку не позволю. Никому.

— Егор, ты не понимаешь. Я не хочу этого делать… но так получается, что… Прости пожалуйста, не обижайся, но есть причины. Я не могу об этом говорить, это не мои секреты…

Похоже, Аглая все-таки как-то давит на Вектру, а та не хочет мне жаловаться.

— Расскажи. Это мое дело, потому что касается тебя. Я не перестану спрашивать, пока ты не скажешь.

Вектра с полминуты нервно заламывает пальцы, а потом сдавленным голосом признается:

— Ну, в общем, Гланя… она плачет. Ночами напролет, как ребенок… Я, наверно, слабовольная, Егор, у меня нет характера — но я не могу, когда так плачут, просто не могу… Я… делаю то, что она просит, хотя знаю, что это не то, что это не поможет. Но она перестает плакать на какое-то время. Вот и все. Прости…

— Не надо, ты не виновата ни в чем.

И я вроде как не виноват, но… Не спрашиваю, из-за чего Аглая плачет — вернее, из-за кого. И хотел бы не знать, но знаю.

Конечно, я заглядывался на Гланю в первые недели в колонии. Ну а кто на нее не заглядывается? Она такая яркая, сразу привлекает внимание. Но тогда я еще внутренне не принял, что никогда больше не увижу Настю, на которой собирался жениться в прошлой жизни. И никаких таких планов не строил. Мне казалось, мы с Гланей немного подружились, ну а там — будущее, как говорится, покажет. Вот только пламенная эльфийка не стала ждать этого будущего, а просто взяла и предложила мне себя. Я отказал со всем тактом, на какой только был способен. Конечно же, этого оказалось недостаточно. В глазах Аглаи мой отказ стал преступлением, за которое она мстит как бы мне, хотя по сути — себе самой… И черт бы с этой психованной дурой, но это, пусть даже по касательной, задевает мою девушку!

Почему все женщины не могут быть так добры и рассудительны, как Вектра? Впрочем, похоже, моя подруга сейчас о чем-то умалчивает. Наверное, не стоит дальше на нее давить. Это их дела, девчачьи…

Смотрю на часы — время почти вышло, да и настроение… уже не то. Встаю, подхожу к бассейну:

— Поплаваю немного — и пойдем назад.

Интермедия 2

Макар. Патовая ситуация

На прием к Фаддею Михайловичу, попечителю нашего невероятного заведения, получилось попасть без проблем. Не то, что к Беломестных! Причина сей легкости, как я понял, состояла в следующем: господин попечитель сидел в кабинете постоянно. Бог знает, чего он там делал! Беломестных это сильно нервировало. Однако, едва я захотел попасть на прием — меня приняли.

Кабинет большой и сырой. Стоял он пустым, и только к приезду Гнедича тут был сделан ремонт на скорую руку — имитация дорогого, — и принесена мебель. Ну и всё остальное, что таком кабинете должно быть: портреты двух Иоаннов Грозных, тогдашнего и теперешнего, бюст Дмитрия Иоанновича (нынешнего), монструозный телефон, плазменный экран. Повесили здоровенный колокол — звать секретаршу! — и картину с мамонтом; положили сразу два слоя ковров. Мощь!

Гнедич посреди всего этого великолепия как-то теряется: утонул в кресле, взгляд блеклый, голос невыразительный.

— Присаживайтесь, Макар Ильич. Слушаю вас.

Ну что же… Начинаю рассказывать. Тот же спич, что звучал в кабинете у Беломестных — для нового слушателя. Кстати, уверен, что Беломестных подслушивает. Может быть, прямо как в исторических романах: через картину с мамонтом… Вон там ухо какое, на картине, волосатое.

— Да, это великолепная идея, Макар Ильич, — шелестит Гнедич. — Вы совершенно правы. Коллективный труд воспитанников, результаты которого принадлежат им самим. Самоуправление. Прозрачное влияние на рейтинг… Озвучиваете мои мысли, практически. Я бы добавил к этому… индивидуальный подход.

— Эм-м.

К тому, что он со мной согласится, я готов не был!!!

— Внедрение нового подхода начнем сегодня же! — заявляет Гнедич. — Я буду проводить с воспитанниками циклы индивидуальных бесед.

— Э-э… Моя мысль была больше в том, чтобы подтолкнуть их осмыслить связь рейтинга и исправления…

— Несомненно. Именно в этом направлении и подтолкнем. А сейчас… Макар Ильич, не изволите ли партию в шахматы?

У окна Беломестных впендюрил маленький столик с двумя банкетками, а на столике — шахматная доска с фигурками из эпоксидки. Местная экзотика!

— Не знаю, зачем мне сюда поставили шахматы, — грустно говорит Гнедич. — Тем более, для чего господин начальник преподнес мне это в качестве сувенира. Кстати, эпоксидною смолу в колонии надо запретить. Но, раз уж стоят…

Отказываться мне не по чину — плюхаюсь играть за черных. Гнедич чинно усаживается напротив. Разыгрывает е2—е4. Как-то отвечаю.

В шахматах я, честно сказать, не силен! Впрочем, кажется, и он тоже. Мы полуинтуитивно двигаем фигуры по полю, в какой-то момент с изумлением обнаруживая, что можно кого-то срубить.

— Мда, — откашливается господин попечитель. — Так вот. Вы ведь, Макар Ильич, в близких доверительных отношениях с Егором Строгановым?

— Что вы, Фаддей Михайлович! Откуда бы? Он — ваш родственник. Самые заурядные у меня с ним отношения, формальные.

— Гхм. Ну, может быть, меня информировали неверно. Но всё же, Макар Ильич, если будете с его стороны замечать… странности — прошу вас: немедленно информируйте. Сами хорошо понимаете — нелегко пришлось юноше. Нуждается в особом… присмотре.

— Конечно-конечно, Фаддей Михайлович! Тут же сообщу.

К концу игры у меня остается одна пешка.