Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ), стр. 730
— В самое ближайшее время, — ответил я. и Рубикон был пройден.
VI. Пожатие руки
Приняв твердое намерение в корне изменить свою жизнь, я выбросил из головы все сомнения. Решив, что, имея такого друга, как вы, в деловых кругах, мне не нужно другого покровителя в моей новой жизни, я тотчас отправился к вам.
Теперь мне остается упомянуть только об одном. В прошлое воскресенье, идя по Пятой Аллее, я встретил мисс Престон. Я сделал это умышленно. Я знал, что она посещает библейские классы, и нарочно устроил эту встречу.
— Не выражайте вашего неудовольствия, — сказал я, — обещаю, это больше не повторится. Я хотел только сказать вам, что я оставил профессию, так мало ценимую теми, уважением которых я дорожу, и что я поступаю в банкирскую контору, где постараюсь приобрести, если возможно, богатство и уважение. Если мне удастся, вы увидите, чем все это закончится. Будьте уверены только в одном — пока я не сообщу вам сам, что надежда, окрыляющая меня теперь, не погасла, она будет гореть в моей душе, проливая свет на путь, который никогда не будет казаться мне мрачным.
Поклонившись с церемонной вежливостью, я протянул руку.
— Одно пожатие, чтобы ободрить меня, — сказал я.
Она как будто не поняла.
— Вы оставляете музыку для… для…
— Для вас, — ответил я, — не запрещайте мне, теперь уже поздно.
Она посмотрела мне в лицо и спокойно подала мне свою руку.
— Я молода, — сказала она, — и не знаю, что следует сказать такому великодушному и доброму человеку. Я могу обещать только, что надеюсь на то, что буду когда-нибудь в состоянии вознаградить вас за то, что вы предпринимаете, а если нет, то я по крайней мере постараюсь не оказаться недостойной такого доверия и такой преданности.
Взглянув друг на друга последний раз, мы расстались; воскресные колокола зазвонили, и то, что так было живо для нас в эту минуту, стало в воспоминании похожим на туман и мечту.
VII. Мистрис Сильвестер
Мандевиль, закончив свой рассказ, взглянул на дядю. Он увидел его сидящим в задумчивости, правая рука лежала на столе, взгляд потуплен, лицо выражало глубокую меланхолию.
«Он не слушал меня», — было первой мыслью молодого человека.
Но, уловив взгляд дяди, который в эту минуту поднял глаза, он понял, что ошибся и что дядя, напротив, слушал слишком внимательно.
— Вы должны простить мне мое многословие, — пролепетал молодой человек. — Вы сидели так тихо, что я забыл, что у меня есть слушатель, и продолжал как бы думать вслух.
Дядя улыбнулся и, сбросив с себя тягостные думы, встал и начал ходить по комнате.
— Я вижу, что ты неисправим, — сказал он, — и что вся моя премудрость пропадет понапрасну.
Мандевиль обиделся. Он ожидал от дяди ободрения или, по крайней мере, сочувствия. На его лице выразилось разочарование.
— Ты ожидал обратить меня этим рассказом, — продолжал дядя, остановившись с некоторым сожалением перед своим племянником. Меня ничто обратить не может, кроме…
— Чего? — спросил Мандевиль, напрасно ожидая конца фразы.
— Того, чего мы никогда не найдем в вихре нью-йоркской светской жизни — это женщины, способной наградить тебя своей верностью, и обладающей душой, способной понять такую преданность, как твоя.
— Но я думаю, что мисс Престон именно такая женщина и есть. Ее наружность и ее последние слова доказывают это.
— Это покажет только время, я верил не меньше тебя…
Потом, как бы боясь, что сказал слишком много, он сменил тон на деловой и заметил:
— Оставим все это; ты решился оставить музыку и заняться спекуляциями, с целью приобретения денег и общественного уважения, доставляемого богатством. И вероятно, у тебя есть деньги, которыми ты готов рискнуть?
— Есть, достаточно для начала. Для вас покажется мало, а для меня довольно, если мне посчастливится.
— А если нет?
— Что ж, не удастся и больше ничего.
— Бёртрем, — воскликнул дядя, переменив тон, — а не приходило тебе в голову, что мистер Престон может иметь такое же сильное предубеждение против спекуляций, как и против музыки?
— Нет. Я думал иногда, что, даже в случае успеха, мне придется бороться против его отвращения ко всему новому, даже богатству, но никогда не думал, чтобы ему могли не понравиться спекуляции, так похожие на его собственные деловые операции.
— А мне кажется, что ты подвергнешься гораздо больше его неудовольствию, если решишься на задуманный тобой риск, чем если бы продолжал заниматься своим искусством.
— Знаете ли вы…
— Я ничего не знаю, но я боюсь риска, Бёртрем.
— Следовательно, я должен отказаться от всякой надежды на счастье?
Тонкая и непонятная улыбка промелькнула на губах дяди.
— Нет, — в этом нет необходимости, — сказал он.
Сев возле племянника, он спросил его, желает ли он вступить в банкирскую контору.
— Конечно, это превзошло бы даже мои ожидания. А вы знаете о каком-нибудь месте?
— Я объясню тебе положение моих дел. Я всегда мечтал управлять банком. Последние пять лет я трудился для этой цели и теперь являюсь обладателем трех четвертей капитала Медисонского банка. Он находился в упадке, и я смог приобрести его недорого, но теперь я намерен расширить дело. Я хочу предложить банку одно выгодное дело и могу предсказать, что не пройдет и года, как ты увидишь его успешную реализацию.
— Я не сомневаюсь в этом, сэр; все, чего вы коснетесь, всегда удается.
— Да, это действительно так. Но — прибавил он, как будто племянник заговорил о том, что не относилось к делу, — вопрос вот в чем. Через две недели я буду выбран президентом банка; если желаешь, можешь занять место помощника кассира — это самое лучшее, что я могу предложить при твоем полном неведении дела.
— Дядя! Как вы великодушны! Я…
— Полно! Твои обязанности будут условны, но ты будешь иметь время и возможность ознакомиться со всей банковской системой и с теми людьми, которых тебе будет полезно знать. Когда представится случай, я могу дать тебе должность кассира, так чтобы обеспечить тебе быстрое повышение.
Глаза молодого человека засверкали; с внезапным пылким движением он вскочил и схватил дядю за руку.
— Никогда не буду в состоянии достаточно вас отблагодарить. Вы сделали меня вашим должником на всю жизнь. Если теперь кто-нибудь спросит меня, кто был мой отец, я скажу…
— Что он был брат Эдварда Сильвестера. Но полно, полно, к чему такая преувеличенная благодарность. Ты всегда был моим любимцем, Бёртрем, а теперь, так как у меня нет детей, ты стал еще ближе ко мне, мне приятно помочь тебе тем, что могу. Но я желал бы, чтобы ты вступил в эту новую профессию из любви к делу, а не к женщине. Я боюсь за тебя, мой милый. Страшно поставить всю свою будущность в зависимость от верности женщины. Если она умрет, после того как ты накопишь состояние, это ты, может быть, перенесешь; но если она окажется вероломной и выйдет за другого, или, выйдя за тебя…
— Что? — послышался серебристый голос.
И в дверях появилась богато одетая женщина, длинное бархатное платье которой наполнило комнату сильным запахом духов. Она вошла в комнату и остановилась с видом, который попыталась сделать игривым, но который из-за массивности ее фигуры и надменной поднятой головы выглядел просто высокомерным.
Сильвестер поспешно встал, как бы неприятно удивленный.
— Уона! — воскликнул он, поспешив, однако, скрыть свое замешательство небрежным замечанием о непродолжительности вечерней службы, позволившей ей так рано вернуться из церкви. — Я не слышал, как ты вошла, — прибавил он.
— Оно и понятно, — ответила она, искоса взглянув на Мандевиля. — Но служба была не коротка, напротив, я думала, что она не закончится никогда. Голос у мистера Тёрнера очень приятный, — продолжала она, он не мешает думать, хотя, кажется, меня не считают способной к этому, — прибавила она, снова взглянув на молчаливого гостя.