"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 986
Он не знал, каким был фарфор: в зрячем детстве его окружала глиняная посуда. Отец объяснял ему однажды, что тот похож на тонкий лед и одновременно на полупрозрачные белые лепестки цветов.
Должно быть, это очень красиво.
Острый слух без участия разума разделял спутанные звуки, как терпеливая ткачиха разбирает ниточки шелка. Вот глуховатый низкий говор одного из охранников словно деревянные шары в плотном мешке, шершавый голос в мягкой оболочке. Сейчас этот голос звучит насмешливо и громко, проникая в самые дальние уголки чайной. Наверняка беседа со знакомым или приятелем, которого стесняться не стоило; слова Вэй Чиен пропускал мимо ушей. Охранник не был мерилом ума или доблести, но работу свою знал и никогда не пытался унижать тех, кто слабее, — за одно только это качество хрупкий музыкант готов был его уважать и никогда не совать нос в его дела.
Одна ниточка разговора сплеталась с другой, ловкие пальцы заставляли струны звенеть тонко и надрывно, наверху едва слышно скрипел пол. С тихим смешком мимо прошли две девушки, шурша подолами по полу; движения их были так легки, что даже шелеста одежд хватало скрыть невесомые шаги. Вэй Чиен едва заметно улыбнулся, прислушиваясь. За пределами ширм текла полноводная река времени, людей, звуков и чувств, а его словно вынесло на побережье, как пустую ракушку. Такие раковины хорошо прикладывать к уху в ночной тишине и слышать бесконечный шум волн — наверняка внутри у Вэй Чиена тоже бродит эхо чайного домика, только услышать память ракушки куда проще, чем память человека.
Бесконечное сукно звуков, где каждый на своем месте, но до сих пор не хватает всего одного. Знакомого, будто не было никаких потерянных лет и пустых обещаний, и вместе с тем совсем чужого. Вэй Чиен торопливо выпрямился, сгоняя с губ едва заметную улыбку. Тонкая чашка бесшумно опустилась на стол.
Ни к чему знать отцу, что теперь посреди черного и пустого мира шаги его стали тропинкой и путеводной нитью, ведущей не в будущее, а в прошлое — в то самое прошлое, когда вперед смотрелось с уверенностью и сладким предвкушением.
Шаги были весомыми, тяжелыми, но время между ними поделено неравномерно. Правая нога чуть спешила, левая же отставала, сгибаясь куда медленнее. Грубое полотно одежд шуршало сухо, а тонкий скрип подошвы царапал уши.
Монах пересек зал и зашел за ширму, принеся с собой зимний запах ветра и тревоги. Едва ощутимый поток прохладного воздуха скользнул по щеке Вэй Чиена, и юноша коснулся кожи, словно пытаясь поймать мимолетное ощущение.
Сдержанное дыхание, запах и близость другого человека — его не спутать ни с чем, даже лишившись разом всех оставшихся чувств.
— Долго же ты добирался, — проворчал Вэй Чиен. В уголках тонких губ притаилась усмешка.
Едва слышно скрипнули ножки, зашуршала плотная ткань, цепляясь за дерево. Звуки говорили так полно и однозначно, что зрение Вэй Чиену давно уже представлялось ненужным.
Монах глухо фыркнул и коротко постучал пальцами по столу, рассматривая приемного сына. Узкую фигуру музыканта облегала тонкая ткань цвета незабудок, и даже нижние одежды оказались уместными и по материалу, и по нежному светло-серому оттенку. Несмотря на незрячесть, он вполне справлялся с этой жизнью. Саднящая жалость к юноше была совсем неуместна, а вместе с чувством вины превращалась в едкое чувство беспомощности. Прятать его удавалось только под раздражением, пусть это и казалось самому монаху глупым, однако открывать истинные чувства было бы еще глупее и куда бессмысленнее.
— Не говори мне ничего, — нетерпеливо отмахнулся Вэй Чиен и усмехнулся, не боясь уколоть неудобным словом. — Просто слушай и записывай свои вопросы, не сбивай меня. Я ничего не понимаю в политике, но весьма неплохо разбираюсь в людях — уж точно лучше тебя.
Заслышав раздраженный вздох, Вэй Чиен легкомысленно улыбнулся и щелкнул ногтем по чашке. Тончайший звон заметался между ширмами.
— Я виделся со всеми, к кому ты предлагал обратиться. — Музыкант подхватил чайник.
Янтарная жидкость с едва заметным красным отливом полилась в чашку, юноша же склонил голову к плечу. Звук становился глуше, чай плескался уже почти у края, когда музыкант приподнял чайник и опустил его на стол.
В детстве именно это простое действие никак ему не давалось; жидкость то и дело переливалась и текла на стол. Усмехнувшись, Вэй Чиен подхватил напиток и с легким поклоном протянул его вперед. Бледные пальцы порозовели от тепла.
Дождавшись, пока чашка окажется в чужих, еще хранящих уличный холод ладонях, он продолжил:
— Ты загадал мне интересную загадку, отец. С самого начала ты считал, что никто не станет помогать императору ради него самого, и решил предоставить выбор пленникам, для которых этот шанс мог бы стать спасительным. Лишенный сил правитель был бы легкой добычей, только вот никто из троих Фэн не желает покидать дворец. Сам же император звучит…
Монах издал даже не звук, а короткий глухой выдох, словно стремясь вытолкнуть что-то изо рта.
— Я могу говорить «выглядит», если тебе так будет проще, — с легким раздражением заметил Вэй Чиен. — Я не вижу людей, но это не значит, что я не могу знать их иначе. Твое колено болит все сильнее, и ты хромаешь; пальцы щелкают, и глаза уже подводят, не так ли? А еще ты был у моря сегодня, запах ни с чем не перепутаешь. Бумага, и масло, и металл — под плащом наверняка теперь прячется клинок. А еще ты так смотришь на меня временами, что кожа начинает тлеть, вот как сейчас. Мне продолжать?
Двигающийся с едва слышным шорохом и мелкими глотками отпивающий чай монах вдруг превратился в жадно внимающую безмолвную пустоту.
— Думал, я совсем бесполезен? — грустно спросил Вэй Чиен, но чувства его нашли отражение лишь в голосе. — Тогда зачем позвал помочь? Оставь свое волнение, здесь нас никто не услышит, а если и услышит, то забудет все в ту же секунду. Дворец и без меня заполнен шпионами по самый конек крыши, но это не беспокоит ни императора, ни министров… Какая же империя без шпионов? Несерьезно.
Монах отозвался смешком. Услышав его, музыкант и сам улыбнулся, быстро и почти незаметно. Устроившись поудобнее, он в задумчивости подпер подбородок.
— Я не видел красоты, не запомнил ее, для меня есть другое, — неторопливо заговорил он и коснулся плотной повязки. — Думаешь, слепым неведомо чувство прекрасного? Красота в запахе тела и волос, в звуке шагов и дыхании, в ритме сердца и шорохе ткани по коже. В паузах речи, когда непроизнесенное слово готово сорваться с губ, но никогда не прозвучит. Это музыка, которую слышишь всем телом. Император красив, это могу сказать точно, пусть и не увижу его никогда; прекрасен, как последний полет в пропасть. Мелодия треснувшей от удара цитры, холод свежевырытой могилы и неумолчный шепот неупокоенных душ — вот суть его. Сначала я думал, что это шуршание одежд или чего-то еще, но нет. Этот шепот сопровождает его, как стая прикормленных бродячих собак. Ты говорил, что он так силен, что сможет разрушить мир… Я чую твое удивление.
Усмехнувшись, юноша откинулся назад и приподнял подбородок с легкой надменностью — даже повязка на лице не мешала его высокомерию.
— Слишком складно и красиво говорю для выросшего на улицах мальчишки, что еду делил то с крысами, то с людьми, которые были хуже крыс? Я бы не смог выжить, оставаясь отбросом. Музыка дала мне шанс, и я воспользовался им. Однажды мне довелось играть в богатом доме — два года назад, на исходе зимы, когда война еще не была окончена.
Музыкант закусил губу и замялся, вспоминая. Лицо его стало отстраненным. Какими бы страшными шрамами ни была покрыта его душа, на поверхности он казался спокойным и безмятежным, как озерная гладь в солнечный день; только изредка тень давно прожитых чувств вырывалась на волю.
— Там была клетка. Прямо в зале, между столами. В этой клетке сидел старый зверь — какая-то дикая хищная кошка. Он был безразличен ко всему, такие звери вовсе в клетках не выживают, и он просто смиренно ожидал своего конца. Если бы не запах его шкуры и влажное дыхание, я не заметил бы его присутствия. Так вот… тому зверю было все равно. Открой клетку — и он выбрался бы на свободу и покалечил бы кого-нибудь, но не стал бы сбегать. Ему некуда и незачем было уходить — сердце его еще билось, но жизнь уже закончилась. Он просто лег бы на пол и остался лежать. Мне показалось, что это безразличие висело в воздухе так плотно, что можно было потрогать его руками. Во дворце я ощутил то же самое.