"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 785

Сначала была длинная сорочка из пролупрозрачного, мягкого батиста, с короткими рукавами и круглым вырезом.

После – чулки. Они натягивались немногим выше колена и подвязывались лентами.

На сорочку надевался корсет. И вот тут я начала спорить.

– Мне это не надо. Я и так стройная.

Даже, скорее, худая. В последние дни редко появлялась возможность нормально поесть. Зато испытаний и стрессов жизнь подкидывала с избытком.

– Кати, это не для стройности, а чтобы силуэт был правильный, – подала голос малявка.

– Он мягонький, потрогайте, – предложила Вася, протягивая корсет. – Вот матушка ваша жёсткий носила и длиннее на ладонь. И то не жаловалась.

– Откуда ты знаешь, что не жаловалась? – хмыкнула я, глядя на восемнадцатилетнюю горничную.

– Мне бабушка сказывала, – не смутилась она.

– Ну раз бабушка, давай свой корсет, – я вздохнула.

Василиса говорила правду, он был коротким и не таким жёстким, как я ожидала. Зато, когда затянулись шнурки, красиво приподнял грудь, визуально делая её больше. Это решило вопрос. Ради красоты можно и потерпеть немного.

Я ведь привыкла к обычным платьям, которые носили простые женщины, одевающиеся самостоятельно и не заморачивающиеся ненужными деталями в туалете.

На корсет надевалась верхняя сорочка. Потом нижнее платье, а на него уже – верхнее. Я чувствовала себя капустой, но так стало теплее.

Когда наконец с этими бесконечными одёжками было покончено, горничная поправила рукава-фонарики и окинула меня довольным взглядом.

– Красота! – подтвердила малявка.

– Спасибо, Вася, иди, теперь помоги Маше.

– А волосы? – она уже взяла гребень и теперь растерянно держала его в руках.

– Я сама уложу.

– Ты не сможешь! – заявила Машка.

– Спорим? – я была абсолютно уверена в успехе. В конце концов, я этим каждый день занимаюсь самостоятельно.

К тому же мне не хотелось носить эту дурацкую причёску с мелкими кудряшками у лица, которая была модной в начале девятнадцатого века. Шла она далеко не всем и требовала завивки раскалёнными на огне щипцами – то ещё удовольствие. Если у Васи вдруг дрогнет рука, ожог у меня на коже будет самым настоящим и очень болезненным.

– Идите, одевайтесь, времени уже мало осталось, – я кивнула на часы. И чтобы Вася не сомневалась, добавила: – Я точно справлюсь.

Я действительно не видела проблем, чтобы собрать волосы в узел. Рукава в платье широкие, руки свободны.

Когда девочки ушли, я взяла гребень. Он был из отполированной кости, тяжёлый и прохладный на ощупь, не похожий ни на пластик, ни на дерево.

Я начала расчёсывание как обычно снизу вверх, чтоб не путать волосы. Зубцы проходили легко. Всё шло гладко. И я возрадовалась. Если б мы действительно поспорили, это был бы стопроцентный выигрыш. Даже жаль, что у нас мало времени на сборы. Так бы девочки понаблюдали, как просто мне даётся самостоятельная укладка волос.

Я разделила волосы на прямой пробор, собрала их сзади и начала закручивать, глядя в зеркало. Меня хватило секунд на двадцать. Дальше легко закончилось. Мышцы спины и плеч заныли. Корсет, пусть и облегчённый, и «мягонький», как говорила Вася, не позволял долго держать руки на весу. Они заныли.

Мышцы будто вибрировали, умоляя меня бросить эту затею и ждать возвращения Василисы. Да, девчонки убедятся в своей правоте. Я вот уже убедилась.

Но если одна часть меня собиралась сдаться, другая – упрямо продолжала удерживать волосы и втыкать в них шпильки.

– Всё, – выдохнула я, опуская занемевшие руки.

Спину тянуло, покалывая острыми иголочками, словно я спала на пляже, где песок только выглядит мягким и удобным, а утром ты едва можешь двигаться. От усилий я вспотела и дышала как марафонец одолевший километры дистанции.

Однако это были такие мелочи. Ведь мне удалось справиться. Я глянула в зеркало, покрутила головой, оценивая гладкость и отсутствие «петухов» на волосах.

А затем победно улыбнулась своему отражению. Вот так-то! Современные женщины не пасуют перед трудностями. Они упрямо идут вперёд и добиваются своего.

На обед мы шли с Машей, держась за руки. Василиса проводила нас до дверей столовой и осталась снаружи.

– Кати, – прошептала вдруг малявка и показала мне, чтобы я наклонилась. – Не бойся, я с тобой.

Её обещание, данное громким шёпотом, маленькая ладошка, сжимающая мои пальцы в поддержке. В этих милых жестах было столько тепла и любви. Моя маленькая девочка.

– Так заметно, что я боюсь? – прошептала в ответ.

– Ага, – Маруся закивала, и я улыбнулась.

– Только никому не говори.

Заговорщицки переглянувшись, мы вошли в открытую створку.

Столовая в Беззаботах оказалась просторной, но сумеречной. Тому виной были приспущенные портьеры на окнах, чтобы вид полевого госпиталя не портил аппетит, а ещё строгая экономия. Помещение освещали два жирандоля, стоящие на разных концах стола, и огонь в растопленном камине. Тепла он давал также мало, и я порадовалась, что по пути Вася накинула мне на плечи тонкую шерстяную шаль.

Мебель из морёного дуба была тяжёлой и основательной. На стенах висели потемневшие от времени портреты, написанные в неприятной манере, когда глаза изображённого следуют за тобой, куда бы ни пошёл, словно следят. Напротив окон я заметила большую карту, но подойти и рассмотреть не успела. Хозяйка пригласила всех за стол, где нас уже ждали закуски.

Солёные грибы в горшочках, квашеная капуста с крупными ягодами клюквы. Нарезанный тонкими ломтями хлеб. Кроме белого в фарфоровых корзинках лежал ещё и чёрный, что меня особенно порадовало.

Запах еды мешался с запахом госпиталя, который, казалось, въелся под самую кожу лекарей. Ведь перед обедом все они тщательно умылись и переоделись в чистое.

Надежда Фёдоровна заняла место во главе стола. Мне определили стул по правую руку от неё. Машку усадили справа от меня на специальную подставку. Слева от Гедеоновой сидела миленькая девушка, лет шестнадцати-семнадцати. За ней – тот самый хирург, с которым мы повздорили в палатке. Кажется, Михаил Данилович, если я правильно запомнила. И Петухов, усталый и осунувшийся. Наверняка, вместо того чтобы вздремнуть, он обходил раненых.

Остальные пятеро гостей были мне смутно знакомы. Возможно, я видела их в хирургической палатке или во дворе, когда мы приехали. Или мне так показалось, ведь я постоянно встречаю новых людей. А потом расстаюсь с ними, быть может, навсегда…

Чтобы не думать об этом, я перевела взгляд на белую льняную скатерть, простую, вовсе не праздничного вида. Да и сервиз выглядел просто, к тому же был неполным. Точнее на столе стояла посуда из разных сервизов. Мои две тарелки – глубокая и плоская под ней – различались орнаментом. На дне Машкиной нарисована птичка, а у Гедеоновой – цветы.

Вилки и ножи тоже были из разных наборов, к тому же потускневшие, как будто их давно не начищали. Они словно бы говорили, что сейчас война, и есть более важные вещи. А у хозяйки и вовсе лежала ложка из другого металла, кажется, олова. И судя по тому, с каким царственным выражением Гедеонова не обращала на это внимание, она сама и велела это сделать.

Я вспомнила рассказы, что многие аристократы сдают дорогую обстановку и предметы искусства, а вырученные деньги идут на нужды армии. Похоже, в Беззаботах поступили именно так.

Это вызывало уважение. Моё мнение о Надежде Фёдоровне стало значительно лучше.

В противоположной от входа стене открылась дверь. В проёме застыл пожилой мужчина со светлыми волосами, в которых почти не замечалась седина. Его выдавала лёгкая согбенность, которая проявляется с возрастом даже при самой идеальной осанке, и глубокие морщины на лице.

– Надежда Фёдоровна? – старик произнёс имя хозяйки с вопросительной интонацией.

– Подавай, Степан! – ответила она громче обычного, ещё и кивнула, видимо, слуга был глуховат.

Он коротко поклонился и вернулся в буфетную комнатку, где виднелись шкафы и полки с посудой, а также столы, на которых сервировались блюда. Несмотря на то, что в буфетной крутились ещё две служанки, в столовую входил только Степан.