"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-26 (СИ), стр. 762

Увы, но даже в такие тяжёлые времена, когда всем стоит сплотиться и держаться вместе, одни люди обманывают других и наживаются на этом.

Так особо и не разобравшись в местном ценообразовании, я дошла до конца ряда, выбрала место посуше и сняла наконец вязанку со спины. Мышцы тут же заныли. Надо было хотя бы плечо менять.

Стояла я недолго. Почти сразу подошёл седой, хорошо одетый мужчина и предложил за мою вязанку двадцать копеек. Почти тут же его оттеснила крупная дама и попросила продать четыре поленца по копейке за штуку.

– По какой ещё копейке! – возмутился мужчина. – Что ты девке голову морочишь, дура-баба?!

– А ты не морочишь, старый болван?! – возмутилась женщина. – Небось и рубля не дал! А дрова нынче дороги, нет дураков по лесам шататься!

Они начали переругиваться, а затем и кричать друг на друга. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что мне делать. На нас начали показывать пальцем.

– Уважаемые, вы не могли бы ругаться в другом месте? – попыталась вмешаться. – Или покупайте дрова, или уходите!

Однако перекричать спорщиков не удалось. Тогда я подхватила вязанку и сама перешла на другое место. Оба несостоявшихся покупателя этого не заметили. Они были похожи на бывших супругов – слишком много желчи из-за накопившихся обид.

Я поняла только, что оба предложили слишком низкую цену. И за мою вязанку можно просить больше одного рубля. Вот только – насколько больше?

Я встала рядом с бабушкой, продававший последний урожай со своего огорода. Невысокая, скромная и молчаливая. Кажется, я подсознательно остановилась именно с ней рядом, устав от склочных разборок.

– Извините, вы не можете подсказать, сколько примерно стоят мои дрова? – спросила, заметив, что старушка искоса меня разглядывает.

– Чего ж не могу, очень даже могу, больше трёхрублёвки не выручишь и не надейся. А вот когда морозы вдарят, то и за шесть хватать будут, коли хранцуза не погонят ещё. В лес ходить нонче опасно. Мужики в большие артели сбиваются и всё ровно опушки ток рубят. А опушки, они раз-два и кончатся. Под Рождество даже малую вязанку, как твоя, и по десять рублёв заберут.

– Спасибо, – я не ожидала от старушки столь подробной раскладки.

Значит, на стоимость дров влияет сезонность и количество французов в лесах. Чем холоднее, тем выше цена. Всё логично, только деньги мне нужны сейчас.

– Ты б сменяла дровишки свои на еду и что тебе надобно. Так-то оно надёжнее будет, – посоветовала она.

Бабушка вызывала доверие, и я поделилась своими сомнениями.

– Я хотела, но меня обмануть пытаются. Чуть ботинки дырявые дочери не взяла. Я совсем не разбираюсь в ценах.

– А-а, так ты с господских, то-то и слышу, речь не нашенская, больно учёная. Вашему брату сейчас туго приходится, небось?

– Туго, – кивнула я. – Вот и думаю, отдам деньги горничной, пусть она продукты купит.

– А что ж саму продавать не отправила? – удивилась старушка.

– Она болеет ещё, ей осколком плечо порезало. Доктор запретил тяжести носить.

Бабушка посмотрела на меня как на умалишённую. Но спросить не успела. Отвлекла покупательница, заинтересовавшаяся ценой на овощи.

– Катерина Павловна, здравстуйте? Что вы здесь делаете?

Я повернулась на голос и почувствовала, как на одно долгое мгновение застыло сердце, чтобы потом забухать с утроенной силой.

– Дрова продаю, – выскочило, прежде чем успела подумать. – А вы что?

– А я… – гусар задумался на долю секунды и продолжил: – За дровами пришёл. Кончились. Продадите?

– Три рубля, – с вызовом объявила я максимальную цену, надеясь, что гусар уйдёт.

Его имя вылетело из головы, но моя реакция никуда не делась. Этот мужчина привлекал меня. Среди войны, голода и разрухи. Я бы даже, наверное, посмеялась, если б это происходило не со мной.

– Согласен, – неожиданно ответил гусар и полез за пазуху.

Мундир на нём уже был другой. Новый, чистенький, с блестящими пуговицами. Лосины обтягивали длинные ноги с развитой мускулатурой, и я старалась не пялиться. Было трудно, поскольку приходилось контролировать весь организм одновременно.

Глаза, чтобы смотрели, куда нужно, а не туда, куда тянула взгляд неведомая сила. Мысли, чтобы не разбегались, генерируя ненужные фантазии. Пальцы, чтобы не дрожали, принимая синюю ассигнацию.

Да и всю кожу, которая покрылась мурашками, ощущая его присутствие каждой клеткой.

Я сосредоточилась на купюре, разглядывая её чересчур внимательно, чтобы отвлечься оттого, что происходило со мной.

Она была крупнее привычных мне и, скорее, похожа на какое-нибудь заявление, а не на деньги. Напечатанный текст, подписи и цифры.

«Объявителю сей государственной ассигнаціи платитъ ассигнаціонный банкъ пять рублей ходячею монетою 1812 года», – прочитала я. И рядом слово «Пять», выделенное крупнее.

– Что это?

– Пять рублей, – ответил гусар, – трёхрублёвки закончились.

Я осознала свой главный промах. Я ведь понятия не имела, как выглядят деньги этого времени. Надо было идти с Василисой. Или внимательнее изучать бонистику в институте.

Моё знакомство с купюрой затянулось. Я подняла взгляд, встретилась с тёмными глазами гусара и сморозила:

– Она не фальшивая?

– Что вы, сударыня! Обижаете! Неужто образованный человек не отличит наполеоновскую подделку от настоящей ассигнации?

К счастью, он обиделся не на то, что я фактически обвинила его в использовании фальшивых денег. Что до меня дошло, когда уже слова сорвались с языка.

– Вот смотрите, – гусар приблизился, склонился ко мне и указал пальцем в текст, – эти делают ошибки в словах «государственной» и «ходячею». А здесь они написаны правильно. Да и подделывают французы больше двадцать пять и пятьдесят рублей, пятирублёвка – слишком мелко. А фуража армии требуется много.

Он говорил, объясняя, как отличить настоящую ассигнацию от поддельной, но я почти не слушала. Точнее слушала звук его голоса. Смотрела, как двигаются губы. А ещё вдыхала запах. Мужской, притягательный – кожа, железо, горечь порохового дыма и странным образом тот самый мыльный раствор, что приготовила нам Василиса.

– Теперь видите, Катерина Павловна? – спросил он.

Однако я совершенно потеряла нить. Опустила взгляд на купюру, на которой почти соприкасались наши пальцы. В глаза бросилось слово «пять».

Точно, он дал мне пять рублей вместо трёх.

– У меня нет сдачи, – выдохнула я.

– Помогите донести дрова до дома, и два рубля – ваши, – он даже не задумался.

Это предложение меня остудило. Мужчина, который просит женщину таскать вместо него тяжести, пусть и за деньги, не может мне нравиться.

Вот и хорошо! Перестану пускать на него слюни и заработаю пять рублей – двойная выгода.

– Вы далеко живёте?

– На Гусинской, в доме вдовы Свешниковой, – ответил он.

Я покивала, как будто знаю, где это. Главное, чтобы меня одну не отправил, потому будет дрова свои по всему городу искать. Или меня с пятирублёвкой. Купюру я сложила и сунула во внутренний карман жилетки. Не то чтобы думала, что он заберёт обратно, просто уже считала своей. Отдам Васе, пусть сама покупками занимается. Мне это дело доверять нельзя.

– Ну идёмте?

Я нагнулась, чтобы поднять вязанку, однако гусар меня опередил. Перекинул бечёвку через плечо, прямо поверх своего новенького мундира и пошёл вперёд.

– Простите, – я засеменила следом. – Вы же сказали, что я должна помочь вам нести дрова.

Он обернулся и произнёс без следа улыбки:

– Вот и помогайте, следите, чтобы не рассыпались.

Серьёзно? Я попыталась нагнать гусара, чтобы убедиться, что он не шутит. Однако едва поспевала за широкими мужскими шагами.

А Гусинкая оказалась минутах в пятнадцати от рынка. Сама бы я дрова сюда не донесла, но их покупатель даже не запыхался. Идя за ним следом, сложно было не пялиться. Поэтому я дождалась, когда он сбавит шаг, догнала и пошла рядом.

Похоже, гусар не возражал, поскольку не стал требовать, чтобы я продолжала следить за дровами. Кажется, он вообще придумал эту причину, чтобы не требовать у меня сдачу. Очень благородно. Хотя от понимания этого мне стало неловко. Мы практически не знакомы. Я даже имени его не знаю. А спрашивать было неудобно, особенно после того, как он представился.