Переписка с О. А. Бредиус-Субботиной. Неизвестные редакции произведений. Том 3 (дополнительный). Час, стр. 50

Олёличка… так влечет к тебе… ну, все минуты дня — и ночи! — к тебе, к тебе… писать… побыть с тобою сердцем… только тобою жить могу теперь. Сегодня видел тебя… отсвет остался в памяти… ты зажигала елочку, и я слышу, твой голос… — «свечки то-лько пасхальные… только красные…» — и я увидел елочку, в огнях, пасхальных, красных, — радость! Твой — целую — Ваня. Все играет сердце… тобой. Что такое, — не знаю. Прости мои потёмки! О-ля!!!

[На полях: ] (Очень извиняюсь перед гг. цензорами, что превысил 4 стр., — но… не мог не превысить, — простите!)

В следующем письме пошлю автографы на твои книги. Заканчиваю «Куликово поле».

Твои цветы _ж_и_в_у_т! все! Сирень — 25-й день! Гиацинты — 18. Цикламен — с 13.XII. Отопление есть, +14°.

Завтра будет готово стило твое! пустяк — надо лишь сжать «зияние».

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

26. I.42

Дорогой мой, милый друг!

Пишу очень наспех, чтобы Сережа смог взять с собой эту карту^[126], т. к. мы от всего отрезаны из-за снежных заносов. Были холода (до —21 °C), а вот 3 дня идет (валит) снег. Не ходят ни автобусы (они же и почту возили), ни что другое. Люди идут 12 км пешком до города. С. рискует на автомобиле. У них тоже не работали эти дни. Так что не удивляйся, что не будет долго писем м. б. От тебя давно ничего нет. Состояние мое (душевное) очень скверно. Ничего не могу! — Писала тебе, открыткой, но… ее вернули. Я по недосмотру не доклеила марки. В субботу вечером ее вернули, а теперь уж не посылаю. Могла бы тебя расстроить. А писать пока я все равно не смогла бы, т. е. отсылать письма. Бог весть когда все прочистят!? Метель сущая. Как ты себя чувствуешь? Скоро будет наш батюшка у тебя. Я просила его сообщить о своем отъезде. М. б. ты что-нибудь ему для меня скажешь. Все-таки скорее, чем письма. И я буду знать через 1–2 дня как ты живешь. Кончаю, т. к. очень тороплюсь. Ты мне ничего не ответил на письма от 1.I.42. И все у меня так неприятно-мутно, сложно. Так мало радости… А ты?.. Ты — в мечтах доволен «призрачной (* А я не могу, не могу, не могу! Я люблю ясность далей, четкость, „быль“. Всегда любила „быль“. Но сейчас мне все — все равно. Нудно.) Олей»! Да? Будь здоров. Оля

Я тоскую.

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

28. I.42

Милый Ваня!

Тороплюсь ужасно, т. к. пользуюсь случаем — едет лошадь в санках в город за Сережей, который, рискнув на автомобиле, застрял в пути, шел 8 км пешком при —1 °C, вытянул сухожилие ноги, отморозил оба уха и остался в Амстердаме. Только вчера управился с делами (удачно!) и сегодня кое-как приехал в Утрехт. Весь день искали за ним подводу. Сейчас чудный день — солнце, тает. Наш март! Дивно!

Я еду тоже — прокачусь. Свои 3 лошади у нас (в другом имении) застряли из-за холодов, а теперь ни у кого не найти, — все в разгоне!

Почту возят на салазках, — вернее совсем не возят. От тебя потому ничего! Потому ли только?!? Я очень измучилась за все эти дни, недели!

Мне так больно, что я не смогла так все твое принять, как бы приняла это, если бы ты меня так… не исколол всю… (** Теперь все приняла душой. Ландыши цветут еще!) Я конечно твою мысль в «Путях Небесных» поняла. Не такая я непонятливая. Я очень догадлива бываю, Ваня!

Ваньчик, пуловер тот, я сама вязала.

Ужасно рада была достать шерсти, хорошей, старой. Цвет только был дикий, надо было покрасить. Не знаю уж, хорошо ли будет.

Я так много думаю о тебе.

Я никогда не пребываю в праздности, как это ты думаешь. Напротив — у меня так мало времени! Только занято-то оно все таким… скучным делом! Ваня, я в ужасе — я не могу писать! Я бездарна! Я не знаю как писать! Я так хотела! Ничего не могу!

Я не знала, что мы сегодня добудем подводу, потому не написала заранее, и вот теперь так тороплюсь… У меня масса тревожных мыслей. Все бы тебя спросила! Многого я в тебе не понимаю… Мучает меня это!

Я здорова. Спала при —4 °C. Вода в стакане и крем (!) мой замерзли! Теперь уж тепло! Топили массу, но ничего не помогало.

А у тебя-то как? Мой кактус, огромный, больше меня ростом (я его вырастила из одного «листочка»), — замерз. Я чуть не плакала.

А твоя бегония растет!! Она — не клубневая! Я же ее дала исследовать тогда!

Я рада, что растет!

С солнцем и мне будто радостней. Спала очень плохо. Сны — ужасные. Я умереть должна была, а Батюшка у меня в глазах «видел березки». Сердце билось. Встала усталая. И почты нет!

Целую. Скоро еще напишу.

Оля

Ужасно обрезала палец, — прости, что измазала [лист].

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

30. I.42 3 дня

Снова мучительные твои письма, Оля… — и меня прожигает болью, и я кляну себя, зачем я попустил _в_с_е_ _э_т_о?! Пора, кажется, поумнеть, — не мальчик Тоня. Пробую разобраться, как же это так вышло..? Я не смею перекладывать на тебя причину, ты и без того вся истекаешь болью. Пойми: ты для меня — святыня. Это не «молебствия», как ты определила: это истинно так. Понимаешь ты, что такое «ревновать о Господе»?²⁰¹ Так вот, это мое пыланье, моя горячка — то же. Всякая неосторожность с тобой, всякая недоговоренность о том, что тебя касается, всякое посягательство, — пусть только тень его! — всякая с тобой «свободность»… — все для меня мучительно, болезненно, тревожно… сжимает сердце, душит, колет, жжет, — и я себя теряю, я… _р_е_в_н_у_ю_ _о_ _т_е_б_е! Не — _т_е_б_я, а — о _т_е_б_е! Ты смешиваешь мою страстность, к тебе и — к _т_е_м. Чем тебя заверить, что я в тайниках сердца храню тебя, нетленную, чистую, светлую, единственную на всей земле? Это не «словцо» мое, Оля — это — _т_а_к, и ты еще сама себя не понимаешь, кто ты! Да, единственную, — другой, как ты, — _н_е_т, и не будет, должно быть… Это же не слепота безумца, влюбленного, одержимого маньяка. Это чудесный, дивный вывод изо _в_с_е_г_о. Ни в жизни, ни в искусствах я не встречал _т_а_к_о_г_о_ _о_б_р_а_з_а, такого _д_и_в_а. Презенты-комплименты тебе дарю? Я скуп на это. При всей моей «горячке» я трезв в оценках, я не смею играть _т_а_к_и_м. Ведь тут в игре — душа живая… а душа — священное для меня, Оля. Я, кажется, имею материал огромный, чтобы понимать, _к_т_о_ _э_т_а_ _О_-_л_я! И… _т_а_к_о_й_ _н_е_ _в_е_р_и_т_ь?! Я своей странностью мысленно ограждал тебя, бессильный… я убеждал себя, насколько ты огромна, недостижима, непостижима — в сравнении с пигмеями, которые сновали около тебя, тебя искали, ждали, и… желали. Ни на мгновение я не усомнился в твоей силе, вере, чистоте. Оля, я _в_с_е_ мучительно переживал, с тобой… и во мне кипело — накипало _п_р_о_т_и_в_ _т_е_х. А ты, задетая: «из моих знакомых не может быть порядочных?» Разве я виноват в этом? Я, не вижу. Ну, кори. Это же так понятно. К_а_к_и_х_ я доказательств домогался?! Я просил, да, возмущенный _т_е_м_и, — закончить твой рассказ, — и только. Я хотел еще больнее мучиться тобою, _з_а_ тебя! Я раны бередил в себе, навинчивал воображением… — да, в ослеплении мукой, я и тебя винил… невольно, Оля… но _в_е_р_ы_ в тебя утратить… — этого не мог я. Это был бы смертный приговор мне самому. Искать всю жизнь, душевными глазами _в_и_д_е_т_ь, поверить, что _е_с_т_ь_ _О_н_а_ на свете… петь Ее, Лик Ее любить, боготворить… создать! — это же не выдумка моя, ты _з_н_а_е_ш_ь, ты была потрясена, _с_е_б_я_ узнав! — или неправда это? Я твое письмо отлично помню, после «Путей Небесных»… — ты бредила, ты была _с_о_б_о_й, — чудесной, опьянена… — неправда это? Так вот: _с_о_з_д_а_т_ь… _в_о_о_б_р_а_з_и_т_ь… — дать людям — вот, можете, _в_с_е, восхититься, полюбить, поверить… опьянеть… — и… — _в_с_т_р_е_т_и_т_ь, _ж_и_в_у_ю, _и_с_т_и_н_н_у_ю! не лик, а… сущность, _я_в_ь! Мог ли я, после таких нечеловеческих усилий… после такого, — такое «совпадение» воображения и _ж_и_з_н_и_ — ты _т_а_к_о_е_ знаешь? — я не знаю, другого, нет его! Так вот: после _в_с_е_г_о_ такого счастья! — после такой Победы, — разве не Победа это? ну, найди мне подобное во всех литературах, во всех жизнях! — после _в_с_е_г_о_ — утратить, так легкомысленно, так мелко, так погано! Да что ты, кем же ты меня считаешь? Способным плюнуть в то, чем мучился, чем _ж_и_л, чему _с_л_у_ж_и_л! — а я _с_л_у_ж_и_л, я имею право так говорить, это право трудом всей жизни завоевано! _Т_е_б_я_ утратить, _Т_е_б_я_ грязнить?! Тебя, в сердце хранимую так свято, так бережно… поставить в уровень с _т_а_к_и_м_и?!.. Ну, тогда скажи — ты — сумасшедший! Не поверю, можешь кричать, что сумасшедший, что я — подлец, что содержание моих, _т_е_х, писем может быть сравнено лишь с той «универсальной подлостью»… неведомого «Н.»… — все можешь, — это мимо меня летит, это _н_е_ _в_ _м_е_н_я! Больно мне может быть, как ты не поняла меня, как легко «сравнила»… — с кем!! — как хороши и благородны все, один писатель — фантазер… может быть сравнен лишь с… мо-жешь, я не обижусь на тебя, на твой запал, я мысленно тебя ласкаю, я тебя благословляю, моя Оля, мое _с_ч_а_с_т_ь_е, моя — найдена… я люблю тебя… иначе как же? я же тебя, _т_а_к_у_ю, вы-думал! мечтами высек из небытия… и ты — _я_в_и_л_а_с_ь. Как у Овидиева Пигмалиона _о_ж_и_л_а_ статуя! У меня — больше: мечтами предносилась и — явилась. Странная «угадка»? Нет, конечно, — ты _б_ы_л_а_ во мне, — необъяснимо это. Что же _т_е? _П_о_з_н_а_л_и_ _к_т_о_ _т_ы? Чуть только, _ч_т_о_-_т_о_… чуяли, — и только. Если бы знали, _к_т_о_ ты, — в осколки бы себя разбили, у твоих ног в прах бы обратились, но… не отошли бы! Убили бы друг друга, себя убили бы… — не отошли бы. Не женились бы на «фрейндин»^[127], «хорошей для…» (зачем писала ты эти «голые» слова?! Меня вертело от них. Мне было не по себе.) или на «кукле»… Ты не возмущайся мною: это правда. _И_м_и_ возмущайся. Разве ты в чем повинна? Ты выдержала испытание с честью, гордо, ибо ты Свет, дочь Света, Ольга! Не закрывай _т_е_х, да я и не посягаю на «малых сих». Но будь же справедлива, хоть к себе. Припишешь ли достоинствам хоть доктора, что «так благородно относился, так бережно»? Припиши _с_е_б_е. У того срывалось, сорвалось. Был «злой, темный». Разжигал «ревность» — разжигал тебя! играл с «девчонкой»! «С другой бы поступил _и_н_а_ч_е». Ясно? Припиши _с_е_б_е. Другой — тот просто: «сам женился на другой». Насильно? Не мог вынести казнь за обучение? H e мог… имея «Нэш», загородную виллу нанимая, — этот «нэш»-то содержать — ведь стоит денег, и немалых. А разве нельзя было часть уплатить и выдать обязательство уплаты в сроки? _В_с_е_ _б_ы_л_о_ _м_о_ж_н_о. _В_с_е_ — в карьере! _Н_е_ _у_з_н_а_л_и, _к_т_о_ ты, — вот, в чем дело. Масса _и_х, вертелись, _ч_т_о-то прознавали… так непохожа на других… очарование… — и — _н_е_ узнали. Вот, в чем дело. А скажи-ка, можно осквернить… Икону? Можно. Замазать грязью, опоганить, разбить и сжечь? Да, можно. Но… разве на чудотворную молиться перестанут? Разве «Всечестная» перестанет быть чтимой и творящей чудо? Ты — та Икона. Могли и осквернить, запачкать, — _в_с_е_ могли. Есть предел силам человека, страданьям человека. Можно его загнать, заторкать, захватать. Святость есть святость, но человек — от персти. Без Благодати он бессилен. Папочка твой плакал. О чем он плакал, светлый?! Никто не скажет. Оля… я тебя боготворю, мало сказать — люблю. Веришь мне? Я _з_н_а_ю, _к_т_о_ _т_ы. Как же я могу тебя утратить, — _в_с_е_ во мне, чудесное, утратить?! Нет, не могу. Сказать мне больше нечего.