Переписка с О. А. Бредиус-Субботиной. Неизвестные редакции произведений. Том 3 (дополнительный). Час, стр. 170

Одновременно посылаю окончание. От тебя вот уже 12 дней — ни словечка. Тревожусь, как ты себя чувствуешь. Написала бы хоть 2 слова! Трудно? Ваня

296

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

14. VIII.43

Милая Олюша, вот окончание рассказа. Вдумайся дую мою поправку — и поймешь, зачем так было надо править. Это очень важно. А на словах я бы прочитал тебе целый курс о том, как надо работать над совсем как бы готовыми вещами. Ваня^[336]

Никогда не считай, написав какой-нибудь очерк, что он готов: всегда зо-рко проверяй, и увидишь, как много несовершенного. Если бы ты знала, _к_а_к_ я работал над «Путями Небесными». Да и почти надо всем. Особенно, помню, работал над «Про одну старуху». Вот почему Иван Александрович писал обо мне в своих исследованиях: у Ш. нет ни одного слова ненужного⁶⁹², лишнего: все обосновано. Мало, если овладел интересной темой, надо ее выполнить, работая над ней: в этом — почти все искусство. Мало гореть и жить темой (предметом), надо его _р_о_д_и_т_ь, облечь в плоть, тогда он будет — жить, _п_е_т_ь. — И творить _с_в_о_е_ в душе воспринимающего произведение искусства. Об этом (как это надо делать) — не узнаешь ни в каких руководствах. Это поймешь лишь от истинного мастера. У каждого _с_в_о_я_ манера работать, но есть и общие законы _р_а_б_о_т_ы_ в искусстве. Я знаю твой характер — темперамент — и говорю: ты мне очень родная, и ты все схватишь. Ты — очень большое дарование! Несомненно. А посему — ра-бо-тай! Игра стоит свечей. Иначе я не добивался бы от тебя. Хотя бы месяц с тобой провести, сколько бы ты (и я) взаимно узнали! — в этой чудесной стихии — в творчестве! Я все, все бы тебе так осязаемо показал! О, моя светлая, нежная моя, голубонька! Хоть бы на миг встретиться с тобой! Ну да хранит тебя Пречистая! Не забывай же писать мне. Не отчуждай меня. Такие _п_у_с_т_ы_е_ промежутки — всегда урон. Целую. Твой Ваня

[На полях: ] 2-ая часть рассказа. 1-ая послана одновременно.

Еще не ответила мне Елизавета Семеновна о деньгах. На днях она возвращается в Париж, узнаю и сообщу тебе. Глазки целую.

Не томи, напиши о здоровье.

297

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

21. VIII.43

Милый Ванюша, пишу тебе уже «восставшей», — конечно, пока что: ибо за всякий день не поручишься. Так уже приучилась теперь жить. Большое тебе спасибо за «Свет во тьме». Он — как и все твое… но, конечно, снова новый, т. к. и тема совсем новая. Да, все это ужасно трагично. У меня постоянно щемит сердце от всех этих ужасов. Большое, большое спасибо, что прислал этот рассказ, — ведь еще всегда труд переписки. Ах, не надо больше о моих каракулях литературных! — Позавчера вдруг приехал вечером мой хирург; был поблизости и заехал поблагодарить за наше поздравление к его рожденью на днях, ну, и видимо все-таки тревожило, как я, без-Саре11еn’овская лежу. А у меня как раз такое было минорное настроение, — говорю: «ну, а толк то мне какой, что v. Capellen мировая известность, он же ничуть не интересуется моим случаем. А вот если бы мне знахаря кто назвал, который бы помог, так я бы с большим удовольствием к нему пошла»… Klinkenbergh сидел-сидел, да и говорит: «Dr. v. Capellen, действительно, мировая известность и редкий специалист, но представьте (это говорю я Вам частно, доверительно, т. к. просто вот мне частным образом хочется помочь Вам во что бы то ни стало) — у него тоже бывали ошибки. Я не люблю перенимать пациентов у коллег, но если хотите, то я исследую Вас, исходя только из того, что 1 голова хороша, а 2 еще лучше…» На его взгляд я показалась ему очень бледной и похудевшей, и он возмущался, что мне никаких препаратов не давали (я сама себе прописала). И вот я не знаю, что мне делать. Опять цистоскоп?! Это же кошмар. И поверю ли я ему абсолютно, в случае расхождения его с v. Capellen? Спросила: «м. б. операция?» — «А это я не знаю». Только эти одни опять проблемы… Я думаю, что не пойду, а то только обиды, если его не послушаюсь. Ну, прости, что все о болях.

Целую. Оля

298

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

22. VIII.43

Дорогая моя Олюшенька, спасибо тебе, роднушка, за открытку, которую я получил в пятницу⁶⁹³, 20-го, — сегодня воскресенье. Открытка коротенькая, но в ней для меня — большое: ты так тихо-нежно говоришь мне — успокойся, будь тих… ты тревожилась, что твое письмо от 11-го меня огорчит… Нет, Оля, оно не огорчило меня, а я как-то онемел, горько изумился, что ты _т_а_к_ приняла, поняла мое письмо, где я тревожился о тебе, — а потому и горячо принял, — как ты скакнула в Гаагу, еще не оправившись после серьезной операции. Времена-то другие, ты, ведь, не в спальном вагоне ехала, не в покое, а — в риске на все. И тебя давили и мучили сопутники. Вот что вызвало во мне отчаяние. Тут же я писал тебе о твоей сказке, — так совпало, т. к. я не хотел тянуть, ты ждала ответа. Еще раз, сознательно, скажу: ты взяла трудную задачу — стилизация, — и неблагодарную, и, должен сказать, ты изумительно все же справилась, т. е. ты показала, _к_а_к_ берешь чувством, как владеешь словом и образом. Талант твой и тут бесспорен для меня, — и я говорю тебе не в утешение, язык бы не повернулся в _т_а_к_о_м_ лгать. И отлично это, что ты задала себе работу, это вырабатывает приемы, это и учит… Голубка, я же не раз писал тебе, как Флобер де-сять лет гонял Мопассана⁶⁹⁴, своего, кажется крестника или, как бы приемного сына…⁶⁹⁵ — уверен, что его и «хорошие» работы — для другого, не для требовательнейшего Флобера и не для исключительного талантища Мопассана! — работы летели под «вычерк»-«крест» учителя. И вот, пришло время, и Мопассан принес ему «Пышку» — «По буйи»⁶⁹⁶ кажется, в оригинале. Флобер расцеловал «ученика» и сказал — «теперь _и_д_и, сам _т_ы_ — _м_о_ж_е_ш_ь». _Ч_т_о_ было — все это гонянье? Вы-учка, всяческая, вы-ра-ботка… и техники, и «зерна», и — гармонии содержащего и содержимого. Для меня такая твоя работа, получи я ее от неизвестного… — явилась бы верным показателем, что это писал одаренный, полный больших возможностей. И я сказал бы ему это, но не посоветовал бы печатать, хотя это безусловно куда выше многого печатаемого. Но это и не твой путь? — стилизация, — ибо ты вся — _с_в_о_я, ты вся правдива, ты — проста, — говорю о «простоте» в пушкинском смысле, — ты должна быть свободна… легко дышать в писаньи, тогда ты найдешь себя, как уже не раз доказывала это, — «Айюшка», историйка «наседки-Оли», — удивительная! я ее все и всю помню! до мелочей, до того заломчика в печурке, куда ты положила яичко — ку-рочка ты моя глупенькая! — когда пошла с бабушкой, что ли, в баньку в субботу… да, так вот — не твой это путь — стилизация — да и ничей он, ибо это всегда условность и как бы ремесло невысокого калибра, — почему я и не выношу гг. «стилизаторов», «поддельщиков»… — как бы выкрутасно-поэтично ни было изделие! — стилизация связывает душу, не дает воли, простора чувству, и, главное, мешает проявляться простоте и непосредственности… — а эти два необходимые свойства творящего — под «непосредственностью» я разумею, — главным образом, — искренность чувства. В стилизации ты можешь писать как бы и искренно, но это натуга, это не «легкое дыхание»…⁶⁹⁷ Ну, ты все понимаешь, что я хочу сказать. — Так вот, спасибо тебе за открытку. Она пришла как раз в тот день, когда я начал вплотную работать. Я окончательно выбрал — сначала закончить «Лето Господне». Пересилил свой «страх», как тяжела будет работа, душевно тяжела, — ведь такое горестное и остро-больное содержание должно быть этих последних очерков, — болезнь, кончина отца, похороны, поминки, — _и_т_о_г_ моего «Лета Господня». _Н_а_д_о_ же завершить, оставить русским читателям цельное произведение… — ведь эти мои две книги («Лето Господне» и «Богомолье») — я вовсе не обольщаюсь! — стали _с_в_о_и_м_и_ для многих-многих… — и все больше я узнаю об этом. Если Бог даст закончить «Лето Господне» — тогда только я вплотную перейду к «Путям». И знаешь, 19-го я начал… — а в душе-то да-вно томился, и там отстаивалось и как-то собиралось _в_с_е_… — и написал в тот день — 2 страницы, начерно. 20-го я почеркал, и начал снова… написал всего 7 страниц, с прежними-то двумя, исправленными, и уже «начисто» работал… вчера я продолжал начисто… — так легко выливалось! — написал 7 страниц, и в конце 14-ой поставил дату… и закончил рассказ — называется «Святая радость». Сперва-то я озаглавил — «Серебряный сундучок»… и в конце увидал, что до «сундучка»-то ох, как далеко… «Серебряный сундучок»⁶⁹⁸ — это — ковчежец с мощами Целителя Пантелеймона. Столько оказалось матерьялу, что еще до «сундучка» будет рассказ⁶⁹⁹ — заглавия еще не знаю… — будет — обливание холодной водой в банях… — лечение!? — и вот «Святая радость»-то и заканчивается, как мы трое, отец, Горкин и я — подъехали к баням… в конце мая, чудесный день, все для отца — новое… — как бы выздоровление!.. — это от нервного подъема, конечно, только… — все обосновано и — про-сто! Я чувствую, что не изменю ничего. Столько откуда-то вывалилось… — и столько _д_е_т_с_к_о_г_о! Думаю, что ты осталась бы довольна. Огромный — для размеров очерков «Лета Господня» — получился рассказ, обычно эти «главки» занимали самое большее — 10–12 таких страниц. Вижу, что, помимо пугливого хотенья-воли моих, приходится давать болезнь отца очень медленно разворачивающейся, как это и было… — опасения, надежды, опасения, улучшение, ухудшение… — и все _н_у_ж_н_о… — ибо во всем этом проявляются души окружающих… и нарастает-грозится неизбежное… — и отец так хочет жить. Конечно, я не могу же помнить всего, мне тогда, это был 84 год, — было около 7 лет⁷⁰⁰. Знаешь, в этом рассказе я дал, как отец, почувствовав «подъем» — веру, что выздоровеет, — когда уводили со двора разбившую его «Стальную»⁷⁰¹, — рассказ «Радуница»! есть у тебя? — обещается сейчас же… пе-шком к Преподобному, как «вы ходили»… не на «Кавказке»… вспоминает «землянику», как мазал мне щечки…⁷⁰² пешком! «как божий^[337] народ идет»… — вот тут картина — как он велит собирать его — едет в бани — обливаться… хочет надеть все новое… — в Заутреню в чем был! — сбрасывает надоевший за 3 недели халат… и его головокружения прошли, вдруг… — нервный-то подъем! — и все рады, а «главный участник» что разделывает… вот это нарастание радости у всех и дано… — и дотого, что радуются, будто, и все вещи… — тут дана песенка Гришки, когда он начищает штиблеты отцу, как щетка сапожная поет… — «дъ-я-чесу-чесу-чесу… еще шкалик поднесу…» — навязавшаяся на язычок мальчишке, язык сам выплясывает… масса мелочей, но все они как-то _с_а_м_и_ влились… — словом, легко писалось. Теперь я, так сказать, на ходу… пишу с передышками, — все, будто, готово, _е_с_т_ь. Эта все и всех озарившая радость — надежда… и оттого резче будет — реакция! Но как это выйдет — не знаю, лишь _ч_у_ю… Так продуктивно да-вно не писалось… — «скипело», стало быть. Ждало долго… — дождалось. Так, когда-то, я писал «Человека из ресторана»… — я его дал, кажется, за 2–3 месяца! Вылился… — это было в 910 г., в день смерти Толстого, в ноябре, вечером⁷⁰³, когда узнал я о кончине, я кончал переписку романа… и в тот же вечер, — была ночь, около 12 ч. поставил последнюю точку.