Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 49

Слышит топот коней Елена, зовет она, кличет друга… «Лан — дыши же!.. а коль нет, возьми меня с собой, любимый». Брызжет Елена из ключика водицей, дышит ее ароматом, а куда падали те капли, вырастали там белые цветочки. Слезами на стебельках они повисли, сладкой горечью напоили воздух, сладкой горечью жизни, любви и смерти. Дышит-пьет Елена этот воздух, будто милого ловит она дыханье… а когда прискакали царевы слуги, лежала сама бездыханна.

И с тех пор каждую весну расцветают в рощах те цветы-слезы. Лечат люди ими больное сердце, девушки-невесты несут к алтарю их букеты, духом дивным манят те цветы, чаруют — томят они и старого и молодого, только кто дышит ими много, засыпает сладко навеки. «Лан-дыши» зовут их люди.

Оля Май-июль 1943

29. VII.43

Ванечка, вот моя тебе безделка. Помнишь, я тебе еще к Пасхе хотела послать? Ты понял, что акварель ландышей. Но у меня эта сказка уже была в думах. Только всяческие дела, суета и болезни меня отвлекли.

Собственно, она вся была написана в мае, а теперь я ее лишь выправила. Вчера читала маме, сказав, что я ее нашла в старом журнале. Не решилась выдать свое. Прочла потому свободней. Маме, кажется, понравилось.

А тебе? Распуши меня в пух и прах. Эта тема — мой сон. Помнишь? Только я стилизовала. У меня много снов — тем. Еще один есть — дивный. Собственно скорее тема для картины, но… «слово все может охватить»! Твои слова! Хочу писать. Безумно жаль, что правая рука болит, сегодня спать не могла от боли, т. к. вчера переписывала тебе. Как бы машинку! У нас только латинская. Целую тебя, мой критик! Будь милостив. Но больше всего: справедлив. Не жалей! Ругай, коли надо.

Оля

P. S. У меня копии нет; то с чего переписала — не исправлено. Очень скучно переправлять в 2-х экземплярах.

52

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

4. VIII.43

Милая моя Олюша, ты опять ходишь на голове! Двух месяцев не прошло с тяжелой операции, а ты скачешь, подвергаешь себя непосильным и для здорового человека подвигам! Чего ты добиваешься? Свалиться снова?.. К чему это?! Я понимаю — у тебя потребность причаститься, но нельзя же себя убивать для этого. Надо набираться сил, а ты и остаток их мечешь на тормохню и давку в пути. Безумие. Как близкие не удержали тебя?! Не подвиг это, а какое-то подрывное самоистязание. Ничего не понимаю, очень этим подавлен.

Да, Валя Розанова — Боже, какая она несчастная! И что за подлец-доктор, как он смел бросить ее в отчаяние, сказав ей — хотя бы — правду о ее болезни! Таких судить надо и лишать права лечить. Вот то, что она не принимает пищи, это плод этой _п_р_а_в_д_ы: она каждый миг теперь знает-думает — казнь моя приближается. У нервных людей при этом совсем пропадает желание принимать пищу. Она убивает себя голодовкой. Ах, подлец — подлец!

А ты, ты-то хороша! — не могу отделаться от видений, как тебя толкали в дороге, давили, а ты еще с этими пожитками! Тебе — пойми же! — еще неделями надо бы лежать, (у тебя, ведь, почка больная!) а ты скачешь, как одержимая! Я раздражен, и у меня пропадает воля писать тебе.

Да, я отлично помню, что ты мне писала (с год тому) что «сильно» («больно» или «очень больно») ушибла грудь. Я тебя не раз спрашивал, как ушиб, прошла боль… — но ты мне, кажется (?) так и не ответила. Постараюсь отыскать в письмах, когда это было, но это нелегко при твоем мелком почерке — надо перечитать груду. А мне иные письма твои и тяжело читать. Но я постараюсь.

Елизавета Семеновна — на даче (не у сестры, там очень сыро), и я ее запрошу, получила ли она твой должок. Почему ты так много послала (поручила послать этому дубине!), Е[лизавета] С[еменовна] сказала мне, когда я отдавал деньги, что все стоило (елка с украшениями) 250 фр. Я еще ее переспросил — и она сказала — 250! Думаю, что она не получила через дубину или его знакомого Holer, (холеру!), иначе бы она мне сказала и вернула деньги: она очень в этом отношении щепетильна, знаю. Спрошу.

Жара (с неделю) меня извела, охота есть пропала совсем. Сегодня, после большой грозы, свежей стало, и спал я лучше. Не люблю «гостить», привык к своему укладу, а его нарушение действует на все во мне. Юля все зовет, но я, переночевав у них две ночи, поразбился. М. б. одноденкой побываю. Мне не хватает той или другой книги, того-сего… Да и пищевой режим не тот, при всем ее попечении о моих удобствах. Да и события мешают, всячески. Отдыхаю я — когда в работе.

О племяннике нечего писать мне. Много говорили, но этого не упишешь. Существенного и не коснулись, как всегда, когда встречаешься после годов (20!) отсутствия. Главное — я написал тебе. Жду чего-то определенного. С 18-го апреля я не получил от него ни строчки. Где он — не знаю. Знаю одно: 10-го мая был он в Берлине, у моих знакомых. 11-го должен был видеться с кем-то крупным. Вот и все.

Мне очень хочется послать тебе «Душистый горошек» хотя бы. Подумай, нельзя ли мне переслать его в Берлин (бывают оказии). Почему ты не дашь имя-адрес друга вашей семьи, который бывает у вас? Или его нет теперь в Берлине? Он мог бы найти случай переслать тебе духи. Ты же — больная, он это охотно сделает.

Рука моя почти прошла. Временами опять чувствую «намеки» давней болезни, — тогда принимаюсь за «покрышку» глинкой или вроде. Болей нет. Пищеварение нормальное. Нет ни изжоги, ни отрыжки, ни — кислотности.

Кажется, ответил на все — второстепенное.

Теперь о твоей сказочке. Работа меня не удовлетворила. Дарование твое ясно, оно и здесь бесспорно, но… — ты не умеешь работать, ты — торопишься, ты делаешь с запалом. Нельзя так. Все это — сырьё. Во-первых, — надуманность, — режет ухо! — с этим «Лан-дыши!..» — режет. 2-ое, сказка, как сказка, должна быть проста, без нагромождений. 3-ье, положения очень избиты, захватаны. 4-ое, ты связала себя «стилизованием», лишив себя свободы; не выдерживаешь (очень часто!) размера, получается «хроманье». Помни: в художественном произведении каждое слово должно быть на месте, — его появление должно быть оправдано. У тебя слишком многословно, растянуто, — в конце концов, наскучивает. Я читал безо всякого захвата, лениво, хоть это и твое. Но «ты» — для меня — в искусстве — уже не «ты», а автор. Отдельные места, слова, абзацы — хороши, удачны. Можно _с_д_е_л_а_т_ь_ сказку, но… не стоит труда. Нарочитость темы — охлаждает. А аксессуары — истрепаны, ходячи, — все эти «лазоревые цветики» и проч. Сказка — сама простота. Возьми Пушкина — «Сказка о рыбаке и рыбке»²⁶¹. Или — по сжатости — «Песни западных славян». Или — русские народные сказки. Там встречаются иногда «сложности», но одёжка сказки, словесная ткань — посмотри, как проста, как мало «украшений» и «завитков» словесных. Этим недостатком страдает наш «мудрователь словечками» Ремизов²⁶². Я почти уверен, что эти «Ландыши» скоро надоедят тебе. Увидишь! Олюша, не полагайся на «сны»: они сложный продукт хаоса подсознания: искусство — сон особого рода, где все время бодрствующее око мастера, его ухо, его — мера, его весы (всякие!). Не удручайся. Я искренно говорю: и в этой работе ты обнаруживаешь дар свой. Но — недостаток уменья, _н_а_д_з_о_р_а, _с_у_д_а. «Говенье» — куда лучше. «Айюшка» — отлично, если ее выправить местами (она — тоже наскоро дана!). Лучше всего (по простоте-совершенству) это твоя пол-странички, как высиживала цыпленка, ужин, ссора (толкались) с двоюродным братом, дядя, его «преступление», твое горе… Это — для хрестоматии! Видишь, какие в тебе возможности. Видишь, как врезалось во мне! Значит — сильно дано. И раньше — в золоте ячменя, вечер, ты ходила за ягодами. И как шла..! Олюнка, я душу тебя, обнимаю, от радости, как ты можешь делать! когда не надумываешь, а — даешь — как сердце поет. Но — обработка — после, всегда, — и самая строгая, но только и тут нельзя пересолить! Боже упаси! — Можно засушить, или — как у художников кисти — «записать», «замучить» полотно. Вергилий²⁶³ хорошо сказал: пахнет (от манускрипта) светильником (маслом лампы!) — слишком значит, много _п_о_т_у, _с_т_а_р_а_н_и_я… Повторю: не исходи из _с_н_о_в. Исходи из _с_о_л_н_ц_а, жизни, сердца живого… — из _д_ы_х_а_н_и_я… из _б_л_и_з_к_о_г_о. И читатель найдет _д_а_л_е_к_о_е, глубокое, — и _с_в_о_е. Трудно объяснить все в письме. Два — три разговора — и ты столько бы узнала, при-няла! Друг-друга поправляя, спрашивая, мы многому бы учились. Я никогда не считал и не буду считать себя неопровергаемым. Я всегда готов узнать еще, — и верю — через тебя — узнал бы. Ты — талант Божией Милостию, и я не боюсь говорить тебе правду, как ее понимаю: я люблю тебя — и Олю, и — товарку. Матерьялу… его — го-ры!.. Одна трагедия бедной Вали (как я жалею ее, болею ею!)… а еще эта твоя Фася… — ро-ман! Ничего о ней не знаю, а _в_и_ж_у — Драма… Кстати, чем она «опять больна…» — и плачет, — писала ты —?.. Она, кажется, умственно не-сложна, но, думаю, у ней свой душевный склад, «мирок»… и — вопросы, желания, идеалы… А тебе я указываю — тему — дай историю, хотя бы, фермы, ее жизни… фермы — как _с_у_щ_е_с_т_в_а_ очень сложного: всех ее частей — общей жизни. Как ты _в_с_е_ насытишь!.. И как это будет тебе легко и — сладко! Ты среди всего дашь — челове-ка!.. И [не заметил], а начинал письмо-бумагу.