Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 46

[На полях: ] А ты меня не балуешь письмами!

Сейчас я простужена слегка, но чувствую себя и выгляжу хорошо. Свежа на вид. Но делать ничего не могу и очень трудно писать. А это жаль, т. к. времени у меня много. Но м. б. и лучше пока, т. к. очень устаю. Велено больше лежать и отдыхать.

48

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

21. VII.43

Олюночка, еще не отправил тебе продолжение рассказа «Под горами», уже готовое к почте, как в 11 ч. утра — твое чудесное письмо, удивительное, так оно меня осияло, так _у_с_и_л_и_л_о! Рухнула с меня гора, давившая эти дни, вдруг свалилась! О, как благодарю тебя, как я весь закружен счастьем, радостью… — о, как это слабо — «радость» тут! — ты — _ж_и_в_а_я, ты — полна чудесной Жизнью, моя — _н_е_о_б_ы_ч_а_й_н_а_я. Такой-то вот я и чувствовал тебя _в_с_е_г_д_а. Ты не можешь уйти с земли, не выполнив тебе назначенного, а оно — бо-льшое, оно — огромное светом и плодом. Такое во мне чувство. Творчество —? Да, и оно, и оно, во многих видах, — в слове, мысли, в красках, в чем угодно, что зовет сердце твое и дар твой, но не в этом только, не этим наполнишь свою требовательную душу, все существо свое: а _ж_и_з_н_ь_ю_ в высоком и чарующем этой высотой — _д_е_л_е, так близком тебе, требовательной в жизни духа, души, всего существа твоего — _в_с_е_й_ тебя. Олюгла милая, как я рад, как ты меня подняла, слабенькая еще… еще «бинтушка». Ибо ты — си-льная! Письмо твое — исключительно насыщено мыслью и тонким ее светом. Я все вобрал, все влил, что смог учувствовать в неполноте строк. Понимаю, — обо _в_с_е_м, что тронуто в письме, или ничего не надо писать — не выразят в полноте слова-образы, или уж сказывать сердце к сердцу, и до-лго, долго, — но мне, говорю, все сказалось — несказанное и несказуемое. Ты будешь жить и делать, долго и полно будешь. Сему — назначена. Ты вся — _р_о_д_н_а_я, связанная с _р_о_д_н_ы_м_ и живой кровью, и жарким сердцем, и духом служения в любви, и — _Д_У_Ш_О_Й! Вот все это, и все возможности и преизбытки твои нравственные и творческие, и горенье любви чудесное — к родимому и так истерзанному всем, всем… — я все это давно чувствовал и _в_и_д_е_л_ в тебе, но теперь, после _в_с_е_г_о, теперь, когда ты так выросла духом и душевно, — и вырастешь всей полнотой твоей, и телесно укрепишься, — и будешь в цветеньи полном, — забудь — и ты забыла! — о болезни, ампутации, о болях… — так это мало в сравнении с тем, — _к_а_к_а_я_ ты, _к_т_о_ ты, и _Ч_Т_О_ ты будешь выполнять в назначенном тебе от Бога пути. Ты — редкая… я знаю это. Ты из того рода Родины нашей, откуда выходили в жизнь те, кем жива жизнь: наши святые-я, наши подвижники, наши трудники Руси, наши «добрые люди древней Руси», как называл Ключевский²⁵², наши _ч_и_с_т_ы_е_ деятели на путях воспитания, очищения, _п_р_и_м_е_р_а, помощи, просветления, про-све-ще-ния в полном-глубоком смысле. Какое поле _б_е_с_п_р_е_д_е_л_ь_н_о_е! и _ч_т_о ты, _т_а_к_а_я, с таким богатством ума и сердца и даров Божиих — сделать можешь!!!.. — Олюна, я столько вобрал и столько в себе уместил и постиг — из твоего письма! И почувствовал, чуть ли не осязаемо, как ты вся в руце Господа, в Его Лоне, — в Его Путях! И радостно мне, и так легко дышать стало! Знаешь, голубка… одно явление твое людям делает их лучшими! Так это во всем видно, и сколько раз я сознавал это, выхватывая из твоих писем. Ты и не думаешь об этом, ты лишь свою жизнь набрасываешь, — порой, просто, мимоходом, словечком, образом, и не думая, _ч_т_о_ из этого я увижу, — и я вижу самое главное, как ты делаешь людей лучшими. Какая сила дара Господня в тебе! И как же несчастен я, что не дано мне — пока? — увидеть тебя земными глазами, но я _в_и_ж_у_ душой и сердцем… и — рассудком..? Я не умею, я не люблю, как-то не по мне брать рассудком. Так — только вообразить, _ч_т_о_ и _к_а_к_ можешь ты делать среди людей, среди _с_в_о_и_х… — примером, словом, взглядом, вздохом, укором, лаской, — о, больше всего лаской, тихим сердцем. Но ты властна и на гнев, я знаю… — и будут гореть стыдом, будут неметь и трепетать, будут грехи и неправды свои больно слышать, когда увидят властный твой взгляд укора, раздраженья, негодованья, _с_е_р_д_ц_а! Я всегда говорил тебе, что ты из особого состава, сложного… — и на земле не-слу-чай-но явлена. Т_а_к_и_х_ я еще не встречал… не мыслил. Твой хирург лишь чуть постиг — из твоего мира! — многое было бы ему невнятно: он взял очень «запросто», _р_а_с_с_у_д_к_о_м, — что ж, иначе и не мог, иной лепки, хотя и достойнейший человек, пошли ему, Господи, здоровья и радости. Милая, ведь и д-р Га-аз, тюремного замка в Москве, и врач Гинденбург из Минска, о котором говорит Достоевский в «Дневнике писателя»²⁵³ — высоких качеств люди; но они… «от разумного делания», из какой-то своей логики духа, но не — естество, не песня души, не _с_у_щ_н_о_с_т_ь_ во Христе духа, — это у них — нажитое, воспитанное, выхоженное, — не взлет, не сущность, не — свободное дыханье, без чего нельзя жить, как тебе, и тебе подобным святым, редкостям в человечестве! Это у них выработалось в хорошую «привычку». У тебя — рождено с тобой. Но оставлю, а то посмеешься над «размягченностью» всегда унылого — последнее время! — Вани и скажешь — «не пой ты мне, милый, акафиста». — Ах, Олюночка, ну это в следующем письме… я хочу сказать тебе, какие мысли родились во мне от безумной бомбардировки Рима²⁵⁴… — как бы вариация-дополнение «Легенды о Великом Инквизиторе»²⁵⁵. Кипел я — бесплодно горя — эти дни, уходя от _с_е_б_я, — страдал, разглядывая в газетах фотографии «Винницк[ого] фр[онта]» — и проч. Написал бы… но… — «крылья связаны». А тебе напишу о «римском действе» _б_е_с_о_в. Роднуша, родимоч-ка, как я рад, что ты _т_а_к_ написала мне, что ты — воскресаешь! Твое письмо — от 10.VII на штемпеле, заказом, шло… — одиннадцать дней, и я горько думаю, что мои письма тебе — Ангелу — посланные 17-го, придут позже! Целую твои глазки, деточка, мудрица святая… ручки твои целую, боль всю твою чувствую и целую… — да минет все. И минет! ми-нет!! Ми— нет!!!.. Снова хочу вложиться в «Пути» — «Ныне отпущаеши…» А пока хочу послать тебе продолжение «сада» из «Под горами»^[89].

[На полях: ] Господь с тобой. Крепни, набирай сил. Питайся, заставляй себя. Целую. Ваня

(Закончу эту сцену завтра.)

49

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

20. VII.43 г.

Милый Ванюша!

Очень волнуюсь за тебя. Как твое здоровье?

Вышел промежуток в моих письмах²⁵⁶. Много всего. На глазах наших разыгрывается ужасная драма: между нами строго: умирает Валя Розанова от рака позвоночного столба. Накануне моей операции я была в Гааге и причащалась Св. Тайн, видела Валю, которая меня ободряла «по опыту», т. к. самой ей 2 года тому отняли грудь (рак!), а потом «как товарищ по несчастью» писала в клинику мне, будучи уже немного больной. Потом слегла, а вот теперь уж быстро приближается к развязке. Валю я особенно люблю и прямо убита этим горем. Очень много развилось трагизма, представь: ей стало все, до мельчайших подробностей известно. Вся безнадежность ее. Ей сказали!!!! Ужас! Отнять всякую надежду! А она… чтобы не тревожить мать и Пустошкина, таила эту истину в себе, пока тот, кто сказал, сам не открыл это ее сестре. Она ломает комедию перед матерью, не смея даже плакать. Розановы все очень сильны духом, но Валя — особенная. Хотела я в Ольгин день ехать в храм, но прямо не могу. Да и слаба еще я. Здесь был один доктор, лечивший рак очень успешно. Его затравили коллеги и не дали его теории ходу. Я звонила ему, но не получив ответа, просто позвонила кому-то, проживающим на той же улице. Оказалось, что он умер! А та дама сказала по телефону, что он сущие чудеса творил, массами исцелял. Я-то о нем из русских газет заграничных давным-давно еще читала. Вчера звонила еще одной докторше. Та дала как будто луч надежды, выразив предположение, не инфекционное ли это заболевание, т. к. отсутствие параличей, а по телу появляются затвердения и красные пятна. Кто их знает. Валю исследовали как раз тогда, когда производились аресты врачей^256а, м. б. плохо были сделаны снимки. Хочется верить, но так мало надежды. Прости мне, что ни о чем ином не могу писать, — я в большой печали.