Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 37

Ванечка, не бросай «Пути»! Ты убьешь меня этим… Я не шучу. Я в холод впадаю, когда подумаю об этом.

Пиши же, Ангелок. И тогда я тоже буду. Мне хочется очень много написать. Если бы я тебя видала! Я бы все тебе сказала, все темы. Ты объяснил бы многое и указал бы мне путь. И та-а-ак хочется рисовать. Не знаю, что больше. И плохо, плохо умею. Хочу учиться. У Фасиной сестры муж художник — преподаватель в школе искусства. Дивные у него акварели. А я влюблена в акварели теперь. Те «ерунды», которые я сделала на днях, сравнила с прошлогодними — и странно: без украшений, без школы — отчего-то большой шаг вперед. Как будто я душой что-то поняла. М. б. это так же и в слове?! Хочу, Ванечка, для тебя хочу писать. Только силенки-то у меня… так себе! Не оправдаю твоих надежд!? После той пробы пера («Пост») знаю, что мало могу. Знаю, что и ты был разочарован. Ванёк, я не поняла, что ты для меня отказался от экранных «Путей» и «Чаши». Миленький, пусть же возьмут их достойные большие актрисы наши. Я — урод. Правда. Это не скромность. И стара я для них.

Весна буйно идет. Жара стоит. У нас много горя и забот со скотом. Ваня, какая трагедия, когда они дохнут от голода! Я не могу порой этого выносить. МукИ нет для них, и вот они дохнут с телятами в животе! Ужас! [Одры]! На луг пустили не сразу, т. к. иначе травы не хватит и придется пускать в сенокосные луга, а это грозит новым голодом на зиму. Сухо очень, трава плохо растет. Сегодня ночью родился жеребенок, — очень трудно, но благополучно. Три ночи не спал никто — караулили. Пишу тебе все это, т. к. знаю, что любишь ты природу.

[На полях: ] Так трудно с тобой «расстаться», хоть бы и в письме… Долго обнимаю тебя. Будь счастлив! Ты все выдумал. Я все та же Оля. Но много страдала.

Целую тебя, глажу височки, лобик. Ну, дай, я обниму тебя ласково и нежно! Оля

Не знаю, празднует ли Елизавета Семеновна Пасху нашу, если да, то поздравь ее от меня.

37

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

9/22.IV.43

Великий Святой Четверг

Христос Воскресе, родная моя Олюша, Олюшка… и еще, и еще, и еще, _в_е_ч_н_о — «Христос Воскресе!» И — «Воистину Воскресе!» — дорогая, бесценная, неизъяснимая, полная чудесно-дивных «противоречий», вечно меняющаяся женственно-чутко-зыбкая, — о, мимозная, вся — огонь и свет, и боль, и счастье! Многое мне в тебе невнятно порой, и все — объяснимо, хоть и невыразимо словом. Сердцем — да, — будто и объясню. Конечно, много тут и болезненного, но как-то — свято-болезненного для меня в тебе. Как я тебя люблю..! Вдруг — почувствую так ярко, так остро, как — люблю! И это не передается словом… И сильно, здорОво, открыто, _п_о_н_я_т_н_о… — и болезненно чуть — люблю. Ну, что тут слова, тут замираньем сердца только знаешь, неуловимо это счастье, оно — в нем, в сердце, в _т_а_й_н_е, которую и сам-то не разгадаешь, не раскроешь… Нежно Целую, свято, бережно, чисто, тихо, как _с_в_я_т_у_ю! Олюша, твое письмо пасхальное сегодня (от 17.IV), — свет какой! Я Уже шел к двери — идти в церковь — к исповеди и причастию, — почтальон! Я только вскрыл, только пробежал, и — осветило… — оставил. Нет, не то, чтобы боялся, идя к Таинству, разбиться мыслями, духом, — нет: это та же Святыня для меня, ты, моя Олюша, ты — Божья весна во мне! — _д_а_р. А — сберечь, раздвинуть радость, продлить…

Я преодолел себя, заставил себя говеть. Взял в руки. День — теплый, чуть облачно, капли… Поспел лишь к «Иже Херувимы…»²⁰⁸. Был покоен, но возбуждения-подъема-трепета — не было. И все же был миг — искренней мольбы к Нему… — прими, не отринь… недостоин, знаю — недостоин… но — не отринь! Ты — Все. И все — примешь. Ты — Б_л_а_г_и_й, безмерно. И _м_е_р_а — не Твое: Твое — Все, и в этом _В_С_Е_М — я, пылинка. К Тебе несемся неведомым дуновением, — и Ты — и _п_ы_л_и_н_к_у_ примешь. Вот _э_т_о_ было. И это — счастье и облегчение.

Ольгуночка, я достал «пасхалики». Немножко они другие. Один — с государственным российским гербом. Но когда, когда пошлю?!.. Все, все у меня ждет встречи с тобой. Какое испытание..! О, дивно письмо твое. Ты — живая нежность, люба моя. Как ты умеешь сказать, — я _с_л_ы_ш_у_ тебя в милых, незабвенных строчках. Пиши, голубка, рисуй, все, что хочешь, — я буду счастлив. Я в прошлом письме попросил тебя — ну, пришли мне твою картинку… (17-го, кажется, или — 19-го?²⁰⁹). А ты — пишешь. Я понял сердцем. О, пришли! Ольга моя, ты дивно пишешь. Пиши — жизнь имения, историю фермы, о скотиках… о чем — угодно. О жизни сада, о свинушках, о кошках, птицах… о смородине… — все будет чудесно! Не думай, что для печати пишешь, что — п-и-ш-ешь… — самое главное! А — _ж_и_в_и_ в этом. И — уви-дишь! Потом — это уже 2-ой акт творчества — будешь чистить. А будто мне пишешь, будто родному сердцу открываешь мир Божий — он же — _в_с_е! Ты как бурю в пяти строчках _д_а_л_а — а я ее _у_в_и_д_е_л (прошлое письмо!) Колокольчик у ворот, что ли — сам звенит… дверь — надо навалиться… задрало крышу… — и ты. угорелая, бешеная… до — «каб-лучишко отлетел!» Кажется, схватил бы тебя — такую — и задушил-сжал… — удержал! Как же глаза горели — и страхом, и «радостью», и — безоглядностью! Ты тут — сама Дари, вся — страстность. Но чистая, детски-безудержная страстность — нового познаванья [мира] Божьего. Вот ты какая. —

В субботу 24-го Люсьен крестят: она ведь — язычница была, никакой религии: из мелкой буржуазной (мещанской) семейки — «либрпансёры»!^[72] — ха-ха! Сознательно идет к Церкви. Я — за крестного отца (я же и за посажёного, 2-го мая). Ну, хлопотно это для меня, да чего же делать! Ухватились. После крестин (в маленькой церкви, у Сорбонны!) потороплюсь к себе — попасть к Велико-Субботней литургии. Я так люблю свет Ее. Это — «Воскресни, Боже..!..»²¹⁰ Лучшей службы, кажется, для меня нет. Ну, Светлую Утреню, — что же говорить, нельзя сравнивать, но _т_у_т_ уж явь. А в Субботу Великую — предъявье, вся душа _ж_д_е_т… тут ты как Мария — в пути ко Гробу²¹¹… тут — уже свершилось, но не-явлено. Тут как бы — рождение Воскресения, ну, девочка! — помнишь чувство, когда держала яичко, а в нем — тук-тук-тук… и ты вся — трепет и ожидание, и вся — радость. — Как одарила ты лаской — пасхальным письмом твоим! Ножки твои мысленно целую, а ручки..! А глаза… а — сердце твое! Олёк, далекая… Христос Воскресе!

Досада: m-lles de Haas вернули деньги, были вчера: их брат тяжело болел, в больнице (воспаление легких) — его нельзя беспокоить поручением. Я устроил. Я передал, что надо Елизавете Семеновне — и тебе не надо пересылать ей. Я — выдрал у нее [чисто звон] — получила ли за елочку? Ведь ее сестрица не взяла тогда, и тебе вернули деньги. Идиоты! Она была смущена. Но я объяснил ей, что это мне необходимо. Она приняла только 250 фр. А я маме писал о 300. Напиши мне. André Baumann^[73] — я уже писал маме — не принимает поручений цветочных на Голландию (с 8 марта!) Как ты могла устроить с посылом мне — не знаю. Если не получу — не огорчайся. Ты меня засыпала цветами — сердца, сегодня, в милом письме пасхальном. И я — в свете. Это чудесно, что ты хочешь пройти «школу» живописи. Ты _в_с_е_ уже в себе несешь, но школа сможет дать «приемы», (технику). Тебе — важно. Бездарным школа (любая) ничего не даст, лишь оттенит бездарность. Тебя — еще ярче проявит (не вЫ-явит: терпеть не могу этого «одесского» словечка). (Вот еще не выношу идиотско-жидовского — «о_с_о_з_н_а_ть»! Это — «о»!! Сознать — вот, познать, узнать.) —

Нет, ты не можешь состариться ни для «Чаши», ни для «Путей». Я хочу, я буду ждать. Я _з_н_а_ю, какая ты артистка. У вас это в крови. Вон, и Сережа… — _е_с_т_ь. Ты — истинно-художник, от природы. Олюша, пиши, рисуй… прошу! (Конечно, ты _с_о_з_р_е_л_а_ — для творчества, оттого и _л_у_ч_ш_е, _л_е_г_ч_е_ берешь. Так и в слове. Свободней!) Не упускай дней. Ну, пиши историю твоей жизни — на ферме… Так и начни… с любого дня (любое время года) и — рассказывая, как живет имение и все в нем, _в_с_е_ и о себе (главно это будет) расскажешь, душу свою изобразишь… да, с отступлениями, это технически удобно можно, — всю жизнь свою расскажешь, все _ч_у_в_с_т_в_а, и — _э_т_а_п_ы. Будто — «отраженья» это, текущее, пустяк — могут давать толчки, вызывать минувшее в жизни. (Ну, будто, отрываясь от жизни фермы, от хозяйничанья, заносишь в дневник… Все дать, все голландское, и все — _р_о_д_н_о_е_ (душу-то!) Ах, будь я с тобой..! _з_а_п_и_с_а_л_а_ бы… Рисуй… — но не уходи «в себя»). «Пост» твой был хорош, хоть и «проба». «Яйюшка» — отлична, хоть в трудном роде. Ты — можешь. Твои письма (иные!) — _у_н_о_с_я_т. Ты сама не сознаешь, _ч_т_о_ ты даешь. Это самое лучшее. Не думай, что — для печати: для меня, себя, ну… будто говорим. Понимаю твою боль о _ж_и_в_о_м_ в хозяйстве. Милая, _п_и_ш_и_ мне о _н_и_х, живых. Как ты чудесно о кощёнке, о котишке… даже о _м_ы_ш_а_х! Меня всегда захватывает живое. Я все люблю. Я радовался эти дни, когда лимонные зернышки (два) проросли. Это — навязчивость моя. Ищу, привить бы со временем. Написал Нарсесяну, нашел бы апельсинчик. Его адрес (не знаю, можно ли из Голландии писать) W. Narcessian, 142 Cr. Lafayette, Lyon (R.) (Департамент Роны) France. Целую, всю, всю. Крещу. Христос Воскресе! Милая, птичка моя, Олю-ша-а-а..! Твой, радостный, Ваня