Роман в письмах. В 2 томах. Том 2. 1942-1950, стр. 166

Да, твои «птицы» — _ч_и_с_т_о_т_а_ — девственность. Но они очень _т_о_н_к_и… Удивительно нежны краски… Я буду настаивать — _в_ы_с_о_к_о-художественно их воспроизвести! В Америке это достижимо. А потому — не надо спешить. «Куликово поле» — должно выйти — очень _ч_и_с_т_ы_м. Думай!.. Ты — одолеешь. Размер (лишь предполагаемый) — 18x12 сантиметров. Число строчек на странице: 24, — думаю. Число «знаков» в строке — 38–40, а м. б. и 36. При таком расчете книжка составит — около 120 стр., считая и титульные страницы — около 6, без обложки. Одна титульная, после «вкладки», что за обложкой, с заглавием (титулом), еще — допустим — «птицы», дальше для «надписания» (с повтором, без упоминания автора — _з_а_г_л_а_в_и_я_ (посередине).

Шведский издатель мне очень нужен, но… — _ш_в_е_д_с_к_и_й, в переводе. Не думай: не за prix Nobel^[244] тянусь… нет! ищу большего _э_х_а, для своего. А деньги — _н_е_ мне. Славы, для себя — не ищу: ищу — _с_о_г_л_а_с_н_о_с_т_и, ищу — _о_т_з_в_у_к_а, более широкого. Это — путь русского духа — _в_л_и_я_т_ь. Только это меня влечет и радует. Ты-то мне поверишь. Да, Оля?.. И еще раз — К[онстантину] Т[арасовичу] жму руку. Безумец, как же я ошибался! Вот что значит — не владеть _с_о_б_о_й. Ибо сам я — не такой, как бываю _в_н_е_ себя. Ты, думаю, не скажешь — нет. И, частью, _в_и_н_а_ — на тебе (не корю!), на твоей спешности в передаче мне твоего состояния; вина и в _н_е_п_р_о_в_е_р_е_н_н_о_м_ изображении словесном. В твоем — «впопыхах». Не корю. Ибо я-то — главный виноватый: я _с_п_е_ш_н_о, «впопыхах» — воспринял, — и еще поспешней — отозвался.

Здесь «слухи», часто полоумные, как, вообще, «слухи». Что только надумывают! Но это дергает. А мне это очень мешает. В _с_в_о_б_о_д_н_о_м_ «в_о_з_д_у_х_е» — о, я бы _в_с_е_ изменил! Пойми, я хочу _н_а_д_ы_ш_а_т_ь_с_я! Я вставал бы — в 6, ложился — в 10. Я бы увидел новое и — по-новому. Хотел бы видеть Аляску… остатки русского стана… леса, глушь. Там у меня есть _ч_и_т_а_т_е_л_и… и корреспонденты. Некий миссионер — орловец-монах о. Герасим⁸²¹. Какие письма писал! Живет с медведями. Ах, какая там «первозданность». Туда, конечно, авионом. И если бы случай переместиться, — да, «по воздуху», в один день. Мечтается — жить не в обители, а лишь — _р_я_д_о_м. Хотел бы видеть Ниагару, Канаду… _о_з_ё_р_а… — найти (есть!) — совсем по природе — _Р_у_с_ь. Ты еще не знаешь, _ч_т_о_ _д_а_н_о, _з_а_д_а_н_о, — и как выполняется это заданное обителью Св. Троицы. Выпиши «Православную Русь». Вот адрес: Holy Trinity monastery, Jordanville, N. Y. — USA. 4 доллара — на год, на 24 NoNo. И — забудь, что это «анастасьевская юрисдикция»: это — подвиг! великому делу — служение. Я _в_с_е_ знаю. Если бы ты знала «житие» арх. Виталия-Печатника!..⁸²² он — _в_с_е! Это — верный последовать — _а_п_о_с_т_о_л_а_м. Его _н_е_р_в — _с_л_о_в_о, _п_е_ч_а_т_ь. Он под покровом, — руководим! — преп. Иова-Печатника, Почаевского⁸²³. Ему за 70. Католики в Польше отбили ему одно легкое, водили на расстрел. Что за сила духовная! Я любовался его «житием», и сколько раз хотел — написать о нем! — большое, и — давно! Он спит на голых досках, не более 3 ч. в сутки… ест — не знают, что ест и когда. Но по энергии — «неразряжающийся аккумулятор». Он как бы — в _п_р_о_м_ы_ш_л_е_н_и_и. Надо знать. Лично я его не знаю. Меня он _з_н_а_е_т. И это он, его желание — найти (и уверенность, что найдет!) русского мецената, который, без всяких обязательств с моей стороны, дал бы средства — выписать меня и дать необходимые для меня «удобства». Хотя бы на год. Но я — не «бесприданница». Все было бы возмещено. Там я мог бы выступать перед русскими (и не только!) слушателями, — разъездно. И — завершать _м_о_е.

Дорогая, целую тебя, лелею… Ты, Оля, _н_у_ж_н_а_ мне, _д_у_х_у_ моему. Тихая и светлая. Надо все — во-Имя. Ты — для сего. Дай же губки, дитя мое… Твой Ваня

[На полях: ] Твой удивительный «кекс» питал меня, радовал и облегчал мне бытие в течение 3 недель! Съем ломтик с твоей большой чашкой молока — целое блюдо, без забот. Мяса я уже не ем, только раза 2 на неделе — ветчину. А то все — кашицу гречневую и — [подобное], яйцо, варенье, — трудно с хлебом — ужасный, кукурузный. Но с большим трудом достают пухлый хлеб, что давали канарейкам. Чудесно! Пока, слава Богу, с 22 июня — не отзывается ulcere. Но зуд — есть, томит…

Получил и 2-ую открытку⁸²⁴. Но как ты скупа, на письма! А я… ты видишь, — при огромной занятости… очень много переписки. Но и — работаю.

186

О. А. Бредиус-Субботина — И. С. Шмелеву

11. VIII.47

Дорогой мой Ванюша,

Твое письмо ошеломило и приглушило меня. Я не могла _н_и_ч_е_г_о_ из себя выслушать, ничего придумать, осознать и сообразить. Совета давать в подобном никто, по-моему, не может. Но ты и не ждал его от меня, по крайней мере. Конечно, имей я к тому малейшую возможность, — я могла частью только советовать, разрешив трудности со стороны французской экономики. Частью тебе было бы легче. И как мучительно мне сознавать, что я бессильна в этом. Ты м. б. и не представляешь этой именно моей муки… Всегдашней и давнишней… В остальном же… в главном — я _н_и_ч_е_г_о, ровно ничего не могу сказать. Да и что бы я сказала, если бы даже ясно и твердо знала этот ответ? Ведь для меня означает твой отъезд — разлуку навсегда… Это я знаю и всем моим существом чувствую… И многое еще другое чувствую и из того письма, и из последнего.

Конечно, м. б. мне должно бы быть лестно, что своим сообщением ты равняешь меня с Ильиным… Но, нет, Ваня, тут этого у меня не может быть. У меня только боль… Эту боль я не смею ставить во главу угла, если дело идет о твоей жизни, как это изображаешь ты, — но от этого мне еще тяжелее.

Твоя, подводящая итоги нашему чувству, «отповедь» мне — она мне очень больна. И продумав все, ты поймешь почему. Равно как и то, что ты отнимаешь у меня свое доверие к «литературной заботе». Ты такой словесной любовью одеваешь все это твое _н_о_в_о_е, что невольно думается, как мне говорили еще в клинике: «Когда дают слишком лестную аттестацию уходящему служащему, — знайте, это только „Trost zeugnis“» (т. е. утешительное свидетельство), позолота пилюли.

И ты это сам отлично поймешь. Но это все не важное… Самое больное — это все то, что должно с тобой решиться. Я онемела и я молчу. Я ничего не смогу сказать.

И И. А., если не злой, то несчастный — твой гений. Сам он ни в какой не попал переплет. И «К[арташев]» и «З[еелер]» так легко за тебя решают.

Мне многое бы хотелось тебе сказать. И трудно, и ответственно, ибо не хочу _н_и-к_а_к_о_г_о_ «нажима». А быть только «в разуме» я тут не могу. И не дать воли сердцу я тоже не смогу, коснувшись таких вопросов вплотную. Но впрочем ты все, и главное, и не главное решал до моего ответа. Возьми хотя бы историю с «Неупиваемой чашей». И я оказывалась в своей интуиции права.

Не думаю, чтобы разумно было мне стремиться в Париж. Для чего? Видеть пепелище когда-то очень красивого храма? (* Видеть твой отход от меня, твой теплый хлад?! Не о преходящем говорю, а о светлой душевной любви. У тебя ее ко мне нет!) — Лучше сохранить прекрасное твоего чувства ко мне — в душе и не разорять его. Проститься перед отъездом? Навсегда проститься? — У меня не достанет сил. Я себя знаю. И вот, сравнивая себя и твое спокойствие, — вижу, что у тебя все ушло.

Для тебя это лучше, легче. А обо мне не стоит говорить.

Спасибо тебе за быстрое известие о получении рисунков. Одновременно высылаю еще набросок. Но все мне кажется ненужным.

К. Т. Ж[укович] говорил об издателе в Швеции на русском языке. Как же тогда был бы разговор о новой орфографии?? Ты не вчитываешься в мои письма, даже в местах, тебя касающихся.

Иллюстрацию «Куликова поля» ты обязательно поручишь кому-нибудь _т_а_м. Знаю. Ты, как водяные травки, имея корни (и большие) все время перемещаешься и не остаешься «верным» одной почве. Со мной это у тебя в бесчисленных вариантах было. Ну, Господь с тобой! Крещу тебя и обнимаю. Оля