"Фантастика 2025-117". Компиляция. Книги 1-31 (СИ), стр. 1436

А вскоре и мамочка убралась – рак сожрал ее за год, но Петренко уверен был: дело в том, что очень она без своего Сашеньки тосковала.

Старшая петренковская сестра, Аленка, тоже жизнь с армией связала, но в женском варианте. Замуж выскочила в двадцать лет, в восемьдесят пятом, когда молодой лейтеха еще представлялся всей семье прекрасной партией. Тогда отец погоны с генеральской звездой носил, поэтому принял участие в судьбе зятя и пристроил его неподалеку, в Ленобласти.

Зять успел дослужиться до капитана, и двух племяшек очаровательных сестрица родила к моменту, как все в стране стало разваливаться, а его денежного довольствия хватать только на хлеб и воду. Многие офицеры отправились тогда на рынки кроссовками торговать или охранять ночами торговые точки. Но муж сестры оказался гордецом. Сначала заявил: в целях экономии отказывается принимать пищу, а чтобы силы сберечь, в свободные от службы часы лежал, не двигаясь, на диване.

А потом отправился дежурить по части и снес себе полчерепа из личного оружия.

Сеструха, конечно, тяжело суицид суженого пережила, но две девочки на руках. Жизнь продолжалась, поэтому пришлось выскочить за натуральнейшего мужика – пьющего, курящего, матерящегося, который вечно ее дочками попрекал и куражился, что взял с двумя «довесками». Стала Аленка с ним хозяйство вести в ужасной деревенской избе без удобств. Живые наличные семья получала, продавая на дороге грибы да чернику. Однажды, уже в нулевые, Петренко к ним погостить приезжал, но больше суток не вытерпел. На сестру было больно смотреть – преждевременно состарившуюся, с грубыми руками безо всякого маникюра, поврежденными артритом. Слава богу, племяшки выросли и выпорхнули из этого ужасного места, замуж вроде удачно повыходили.

Средняя сестрица, Настька, совсем наоборот, пока в Ленинграде в школе-институте училась, вечно (явно в пику служаке-отцу) с хиппарями и диссидентами якшалась. Постоянно в «Сайгоне» просиживала. Выскочила в итоге в восемьдесят девятом за одноклассника Борю Бруштейна, а в девяностом – умотала с ним на Ближний Восток на ПМЖ. И это тоже для отца стало ударом – плюс для кадровиков фортель дочки стал поводом, чтобы батю в отставку спровадить.

В Израиле Настька совсем (с точки зрения Петренко) с дуба рухнула: приняла, вслед за Борькой своим, иудаизм и ревностно блюла заповедания Торы. Сама в Россию больше ни разу не приезжала, а Петренко к ней ввиду службы его не выпускали. Связи совсем ослабели, разве что эсэмэсками на Новый год обменивались.

Вот так: в конце восьмидесятых фамилия Петренко представляла собой большую, красивую, служивую семью. Отец – генерал-майор в штабе округа, мама-красавица ведет хозяйство, старшая дочь замужем за капитаном, средняя – на выданье, а младший сын – будущий офицер госбезопасности. А потом рухнула страна – и семья разлетелась, рассыпалась, только осколки в разные стороны полетели.

Но несмотря на то что в девяностые людей в погонах, как специально (а может, и впрямь специально?), ни во что не ставили, отец Александр Тимофеевич, если Петренко в начале девяностых начинал разговоры, не уйти ли ему со службы в народное хозяйство, всегда говорил: «Написано в уставе: обязан переносить все трудности и лишения – вот и переноси». И по поводу «левой работенки» – закрышевать кого-нибудь или на кого-то наехать (подобные варианты, пока он учился, да и потом, в здании на Литейном, чуть не каждый день возникали), Петренко отцу даже не заикался. И себе думать запретил. Чистые руки – это ведь не просто слова красивые. Раз их испачкаешь – и не отмоешь потом никогда, и сам не очистишься, вечно будешь, как свинья в калу, возиться.

В конце концов лично у Петренко в итоге все наладилось. Превозмог он и себя, и ситуацию, и время. Перевод в Москву в сверхсекретную комиссию помог. Да и работа, что говорить, началась интереснейшая, необычная: всех этих экстрасенсов пытаться на службу Отечеству поставить да следы Посещения, которые то там, то здесь все-таки появлялись, маскировать. Но все равно – при мысли об отце и всей их большой семье до сих пор саднило в душе.

Что Петербург теперь не Ленинград, Петренко вроде бы примирился – да все равно неприятно было. Пару раз в году он возвращался в старинную квартиру на Лиговке, из которой так и не выписалась жена, и они ее за собой оставили. Мечтали, когда уйдет он в отставку, вернуться в Питер и доживать в тех апартаментах и на старинной семейной даче, полуразваленной, в Белоострове.

Но все повернулось иначе. Теперь Петренко снова оказался не в Петербурге, а в Ленинграде – и не по своей воле. В прошлом. По заданию командования. В такой командировке и по такому заданию, после которого вряд ли он вернется живым.

Оставалось искать плюсы в своем нынешнем положении. Наслаждаться, по возможности, Ленинградом и Советским Союзом образца 1959 года.

Два месяца назад он очнулся в теле своего отца и понял, что переход удался. Каким был отец молодым, до его рождения – он ведь раньше никогда не знал. Помнил его примерно с пятидесятилетнего возраста. А оказалось – в зеркало только на себя посмотреть! – папашка-то в юности был красавец, силач (тридцать подтягиваний или сто отжиманий – как нечего делать). И по службе – строгий и требовательный командир. Даже немного завидно было, как подчиненные его уважают и боятся. У самого Петренко так не получалось, он себя всю жизнь корил за «гнилой либерализм». А тут, в пятьдесят девятом, двадцатисемилетний папаня настолько уважаемым командиром слыл – Петренко особо и стараться не пришлось, чтоб дисциплинку среди личного состава поддерживать. Только зыркнет на провинившегося подчиненного, еще рта не успеет раскрыть – проштрафившийся немедленно кидается ликвидировать недочеты или исполнять приказание. Да и отношение к военным, к самой их форме в пятьдесят девятом оказалось совсем иным, чем в привычные времена: в девяностые и в начале двадцать первого века. О! В пятидесятые в СССР отец – строевой офицер, капитан, командир роты – был и выглядел королем. Всегда подтянутый, безупречно выбритый, наглаженный. Девки на него вешались – и в городке, и в Ленинграде – в редкие дни, когда он из своей Каменки в Северную столицу выбирался.

Петренко-младший те времена из жизни отца – конец пятидесятых, начало шестидесятых – только по семейным преданиям знал. Как познакомились они с матерью на случайной вечеринке в Ленинграде в шестьдесят первом. Как папаню перевели потом в Хабаровский край, и родители целый год только писали друг другу. А потом, по пути к новой должности и к новому месту службы, в ГСВГ [150], батя маму из города на Неве умыкнул и с собой в стремительном стиле поженил.

Теперь безупречную советскую службу и военную карьеру отца он, беззаконно вселившийся в его тело, собирается променять – и на что? На позорное звание заговорщика, изменника родины. Да, ему выпало стать тем человеком, кто покусится на высшее руководство партии и страны. И этим актом – переписать историю.

О том Петренко неотступно думал на верхней боковой полке плацкартного вагона, когда возвращался в Ленинград – теперь, весной пятьдесят девятого. Вагон оказался плацкартным потому, что билетов в кассах не достать. Блата у Петренко в столице-59 не завелось, а у Ольги одалживаться не хотелось. Слава богу, хоть на десятый поезд, скорый, в воинской кассе билет нашелся. Стартовал он из столицы в 23.35, прибывал в город трех революций в 9.35. Терпимо.

Будучи еще в собственном теле и в своем времени, Петренко, готовясь к заданию, много прочел об истории СССР, делая упор на пятидесятых. Где, в каком времени он в точности окажется после перехода, заранее было совершенно неизвестно. Первым совершить переход рискнул Данилов – за безудержную смелость, кстати, ему честь и хвала. Тот вынырнул в теле собственного отца в октябре пятьдесят седьмого. За ним последовала Варвара – и оказалась в теле своей юной бабки в феврале пятьдесят восьмого.