"Фантастика 2025-113". Компиляция. Книги 1-27 (СИ), стр. 1191

— Продаёте? — глухо, выдавливает слова будто через силу.

— Ну что ты! Я же обещала!

— Вижу, — тёмная усмешка, в глазах мрачный огонь.

— Ты мне веришь? — спрашиваю.

— Верил, — говорит. — Знаю, что идиот, можешь не напоминать.

— Я тебя не продаю!

— А что ты заполняешь?! — кричит. — Кому, хотя бы скажи! Когда?! К чему готовиться?! Зачем ты…

Толи сам себя останавливает, толи голос перехватывает, ударяет рукой по столу, что сетевик подлетает над ним вместе с недописанными документами.

Вскакиваю. Антер возвышается надо мной — высокий, сильный, такой раз двинет, и я через весь дом пролечу. Но меня тоже готовили, по физподготовке «отлично» было… О чём я думаю, боже? Мысли проносятся лезвиями, пока пытаюсь понять, не сделаю ли хуже, если попробую обнять.

— Я не продаю тебя, слышишь?! Не продаю!

— Так же, как и не встречаешься ни с кем?

Хватает меня за плечи, трясёт как ту грушу — не вырваться, да я и не пытаюсь, мне бы его вернуть, он же сейчас с ума сойдёт…

— Стерва обманчивая, что тебе от меня нужно, зачем обнадёживала столько времени? Говори правду! Простого унижения не достаточно, да? Нужно обнадёжить человека, показать ему, что у него ещё хоть что-то сохранилось, заставить поверить, влюбиться — чтобы потом ещё больнее уронить, так же вдвойне интереснее и приятнее, не правда ли? Да, тварь, я человек, ты мне это внушала, я вспомнил, что человек, ну давай, топчи меня теперь, теперь это в десять раз мучительнее будет, но ведь ты этого и добивалась, правда?! Представляешь, я и про гордость, и про достоинство вспомнил, думал, тебе и впрямь…

Боже мой, я его таким ещё не видела. Смотрю в глаза, кажется, готов ударить — не знаю уж, что сдерживает: вбитое под кожу, в подсознание подчинение или… что он там сказал, влюбился?

— Что молчишь! Я уже увидел, так имей совесть признаться, да какая у тебя совесть, у хозяев не бывает совести, имей смелость! Говори уже, ты…

Встряхивает снова, поднимаю руки, протягиваю между его руками, обхватываю шею, понимаю тебя, родной, прости, что так всё по-идиотски вышло, и признаться не могу, и смотреть на тебя сил нет, сердце кровью обливается… Притягиваю к себе, целую, он ещё продолжает выкрикивать какие-то горячие слова, но пальцы на моих плечах расслабляются, ловлю его губы, вот так, тихо, родной, успокойся.

Успокаивается, целует, недоверчиво, робко, и не скажешь, что тебя для секс-утех использовали. По-настоящему целует, от души, боится, не верит, загорается, сжимает меня, упивается поцелуем… На какой-то миг забываю обо всём на свете. Резко отпускает, отворачивается, присаживается на стол, словно все силы разом покинули.

— Простите, госпожа.

Поворачиваю снова его пылающее лицо к себе.

— Нет… — шепчет.

— Да, — говорю.

Да, родной, твои губы, столько времени служившие для доставления удовольствий Амире, и не хочу знать, для чего ещё, для меня сейчас самые желанные… самые лучшие… Когда-нибудь, возможно, я наберусь смелости тебе это сказать. А пока запускаю пальцы в волосы, глажу голову и плечи, чуть подталкиваю.

Будто боясь, да почему будто — боясь, ужасно переживая, умирая от собственной смелости, не осознавая до конца случившееся, наклоняется, прижимает меня к себе, прикасается губами к губам. Уже не робко — искренне, вкладывая столько страсти, что ощущаю себя слепой дурой. Господи, давно это у тебя, Антер?!

Тоже умираю, возрождаюсь из пепла и снова сгораю… Чувствую его тело, всё его исстрадавшееся тело, движение в определённой, исконно мужской зоне, с трудом сдерживаемое желание. Поднимает вдруг руку, проводит по моему плечу под пеньюаром, не могу оторваться от его горящего взгляда.

С удовольствием сняла бы твоё сексуальное напряжение, помогла подняться в собственных глазах, но… Знать бы, что ты не зациклен на мне, на своей нездоровой благодарности, нет, когда придёшь в себя, если буду ещё нужна тебе, если это будет настоящее желание, а не агония пытающейся собрать себя воедино, растоптанной, почти уничтоженной личности…

И потом… если наши отношения перейдут эту грань, я же не смогу, не смогу выводить тебя как раба! Не смогу надевать поводок, не смогу молчать, я же просто всё нафиг провалю!

Надеюсь, ты меня поймёшь. Прости.

Мягко высвобождаюсь. Почти сразу раскрывает руки, опускает голову, отворачивается. Собираю разбросанные документы, сворачиваю виртуальные окна, несу к сейфу. Вздрагивает, смотрит затравленным взглядом, не будешь же ты снова про чёртов пульт вспоминать? Я только бумаги и сетевик убираю…

Получил, раб? Молодец. Долго ещё будешь в сказки верить? Думаешь, она может к тебе что-то испытывать? У тебя с губ сорвалось признание, которым она воспользовалась, теперь знает, что ты к ней чувствуешь, и будет продолжать пользоваться, и поделом. Ты разве забыл уже, что при хозяевах молчать надо? Что они всегда рады подслушать то, что ты думаешь на самом деле, что чувствуешь, а потом — бросать тебе это в лицо, обращать против тебя, ведь это же такое хорошее орудие…

Кажется, до меня начинает доходить, что я только что натворил. Ни один из хозяев ни одному из рабов никогда не простил бы даже десятой доли и меньших прегрешений. Тебя поставили на место, показали, чего ты стоишь, даже опустились до поцелуя твоих поганых губ, чтобы погасить вспышку. Тебя продадут. Никто не собирается и не собирался выпускать тебя на волю. Над тобой просто утончённо издеваются, ты давно уже это понял, только верить не хотел. Вспоминай свои рабские привычки, на новом месте без них не обойтись.

Тали направляется к сейфу, внезапный приступ почти забытого страха накатывает волной. Нет, она столько времени не пользовалась пультом, вряд ли вдруг начнёт… Хотя после сегодняшнего… Вот и предел терпения?

Никакого нового места не будет. Но для этого я должен оставаться в сознании.

Кладет документы, сетевик, закрывает сейф, оставляя руку на двери, прислоняется к нему лбом. Такая гибкая, мягкая… Желанная. В этом чёртовом пеньюаре.

Вздыхаю, тихо подхожу. Не в первой. Опускаюсь на колени, близко, но не прислоняясь. Нельзя без разрешения. Помню. Резко оборачивается — почувствовала. Смотрит пронзительно.

— Прости, моя… («Какая, к чёрту, моя! Не твоя она!») милосердная госпожа, ничтожный раб зарвался, потерял последний разум, возжелал непозволительного. Наказывай дурака, он слишком возжаждал свободы, которой ты дразнилась.

Кажется, мне уже безразлично. Наказывай, продавай. Делай что хочешь. Всё равно в этой жизни ждать больше нечего. Я им просто не дамся.

Стою. Искусываю губы. Слёзы дрожат в глазах. Горе моё, ну зачем же ты так… Радость моя зарвавшаяся, возжелавшая идиотку, которая не может выхода найти, правду сказать…

— Встань, Антер. Пожалуйста. Не выворачивай душу.

— Где уж мне, госпожа, — смиренно. Но покорно поднимается, хоть что-то осталось от моих попыток привести его в себя. Не стоит на коленях до одурения.

— Идём, — говорю, беру за руку. Тёплая, мягкая, родная… Вздрагивает. Чёрт, чёрт!

Усаживаю в кресло — в то, где сидел в самый первый день, боясь паршивого пульта, боясь побоев, приказов, боли… И вот снова мы там же. В тех же креслах, откинуты почти к началу.

Стараюсь не разреветься. Свожу вместе пальцы.

— Послушай, — говорю. — Всё сложно, и когда ты узнаешь как… ты меня, наверное, совсем возненавидишь. Но клянусь тебе, клянусь, я сделаю всё, что смогу, всё от меня зависящее, чтобы вернуть тебе свободу. Ты мне веришь?

— Как я могу не верить вам, госпожа.

— Антер!

— Так подпиши сейчас! Подпиши эту чёртову вольную! Дай мне свободу, о которой столько раз говорила, которую столько раз обещала!!

— Я бы с радостью, Антер, но… — даже если не принимать во внимание моё ненастоящее имя, даже если представить, что это нигде и никогда не всплывёт… милый, милый мой… — Понимаешь, ты сейчас находишься под моим… ну, скажем, покровительством, на нашей стороне законы…