Близнец тряпичной куклы, стр. 78

— Что сейчас нужно Тобину — это защита, а в будущем — союзники. Сколько солдат мы смогли бы сейчас собрать под свои знамена, если бы потребовалось?

Фарин провел рукой по бороде.

— Тобину нет еще и двенадцати, Аркониэль. Он слишком молод, чтобы стать полководцем, слишком молод даже для того, чтобы внушить веру в себя. Без поддержки могущественного вельможи… — Фарин махнул рукой в сторону замка. — Нианис и Солани — славные парни, но вождем был Риус. Если бы Тобину было, скажем, шестнадцать или семнадцать, даже пятнадцать, дело могло бы повернуться по-другому. Сейчас же единственный близкий его родич, обладающий властью, — царь. И все же…

— Да?

— Говоря строго между нами: среди знати найдутся люди, которые не останутся в стороне, если наследнику по женской линии царского рода будет грозить опасность. Есть и те, кто хорошо помнит, кем был отец Тобина.

— Ты знаешь, кто эти вельможи? Кому Тобин мог бы доверять?

— Царское окружение сейчас таково, что жизнью поручиться я мог бы за очень немногих, но я провел многие годы рядом с князем и всегда пользовался его доверием. Я хорошо представляю себе, откуда ветер дует.

— Тобину в этом понадобится твое руководство. Как насчет солдат, которые были преданы Риусу?

— Воины зависят от дохода с земель, а потому станут служить тому, кто землями владеет. Пока Тобин не достигнет совершеннолетия, распоряжаться всем, мне кажется, будет назначенный царем человек. — Фарин покачал головой. — Многое может измениться за ближайшие годы. Боюсь, что Эриус назначит собственных управляющих в княжеские владения.

— Для мальчика и так уже слишком многое изменилось, — прошептал Аркониэль. — В одном ему повезло: иметь рядом такого верного человека, как ты.

Фарин хлопнул Аркониэля по плечу и поднялся.

— Некоторые служат ради славы и из верности военачальнику, — ворчливо сказал он, — некоторые — ради денег. Я служил Риусу, потому что любил его. По этой же причине я буду служить Тобину.

— Любовь… — Аркониэль поднял глаза, заметив в тоне Фарина что-то необычное. — Я никогда раньше не спрашивал… У тебя ведь есть где-то поместье. Там живет твоя собственная семья?

— Нет. — Прежде чем волшебник смог понять, что написано на лице воина, тот повернулся и направился к замку.

— Достойный человек, — прошептала невидимая Лхел, ее голос был как журчание воды под мостом.

— Я знаю, — ответил Аркониэль, ободренный ее невидимым присутствием. — Тебе уже известно о князе Риусе?

— Брат мне рассказал.

— Что мне делать, Лхел? Царь хочет, чтобы Тобин отправился в Эро.

— Сделай так, чтобы Ки остался при нем. — Аркониэль горько усмехнулся.

— И это все? Рад слышать. Скажи, Лхел… — Но ведьмы рядом уже не было.

Глава 35

Наутро после бдения Тобин проснулся, полный странного спокойствия. Ки все еще спал у него на плече, касаясь головой его щеки. Тобин сидел совершенно неподвижно, стараясь понять, откуда взялась непонятная пустота в груди. Все было не так, как после смерти его матери: отец погиб смертью воина, пал с честью на поле брани.

Ки был тяжелый. Тобин немного подвинулся, чтобы высвободить затекшую руку, и Ки, вздрогнув, проснулся.

— Тобин, с тобой все в порядке?

— Да. — Что ж, по крайней мере говорить он может. Однако ощущение пустоты в груди оставалось: там словно образовалась темная дыра или забил холодный глубокий родник, как рядом с дубом Лхел. Тобину казалось, что он смотрит в эту темную воду, ожидая чего-то, хоть и не знает, чего именно.

Мальчик поднялся и направился к святилищу, чтобы вознести молитву за отца. Фарин и военачальники отсутствовали, но Кони и некоторые из солдат все еще стояли на коленях вокруг урны.

— Мне следовало бодрствовать вместе с вами, — прошептал Тобин, внезапно ощутив жгучий стыд за то, что уснул.

— Никто от тебя этого не ожидал, Тобин, — ласково сказал ему Кони. — Мы проливали кровь вместе с Риусом. А ты можешь принести жертву: пятьдесят одну лошадку, по одной за каждый год его жизни.

В результате Тобин и Ки провели все утро в игровой комнате с кусками воска. Тобину никогда не приходилось делать так много фигурок за один раз, и руки у него скоро начали болеть, но он не отступился. Тобин позволил Ки разминать воск, чтобы сделать его мягким, но слепил всех лошадок сам. Он делал их такими, как всегда: с выгнутыми шеями и небольшими изящными головами, как у ауренфэйских коней, на которых они с отцом ездили, только на этот раз гривы он изобразил короткими черточками: они были острижены в знак траура.

Мальчики все еще были за работой, когда к ним пришли Солани и Нианис в дорожных плащах.

— Я пришел попрощаться, принц Тобин, — сказал Нианис, опустившись на колени. — Когда ты приедешь в Эро, знай, что можешь числить меня среди своих друзей.

Тобин поднял глаза и кивнул, удивляясь про себя, какими тусклыми теперь кажутся ему волосы молодого воина. Когда он был маленьким, ему всегда доставляло удовольствие смотреть, как огонь в очаге бросает яркие отблески на рыжие кудри играющего в кости Нианиса.

— Ты и на меня можешь рассчитывать, мой принц, — сказал Солани, прижимая руку к груди. — В память твоего отца я всегда буду союзником Атийона.

Лжец, — прошипел Брат, внезапно возникнув за спиной Солани. — Он говорил капитану своих солдат, что через год сам будет хозяином в Атийоне.

Тобин, растерявшись, выдохнул:

— Через год?

— И через год, и всегда, мой принц, — заверил его Солани, но когда Тобин глянул ему в глаза, он понял, что Брат сказал правду.

Тобин встал и поклонился обоим военачальникам, как сделал бы это его отец.

Когда Нианис и Солани оказались в коридоре, до мальчиков донесся громкий шепот Солани:

— Мало ли что говорит Фарин! Мальчик не совсем…

Тобин взглянул на Брата. Возможно, это была просто игра света, но ему показалось, что Брат усмехается.

Нари начала кудахтать вокруг Тобина и даже предложила лечь с ним в одну постель, как когда тот был младенцем, но Тобин отослал ее. Аркониэль и Фарин держались на расстоянии, но всегда оказывались рядом, если были ему нужны.

Однако единственным, чье общество мальчик мог выносить, оставался Ки, и в последующие дни мальчики вдвоем проводили большую часть времени вне замка. В первые четыре дня траура поездки верхом были запрещены, как и горячая еда и огонь в очаге, так что Тобин и Ки бродили по лесным тропинкам и по берегу реки.

Ощущение внутренней пустоты сохранялось, даже Ки, похоже, заметил это и стал необычно молчалив. Он никогда не спрашивал, почему Тобин не плачет по отцу, хотя сам часто лил слезы.

И он был не единственным. Тобин часто замечал, как вытирают глаза Нари и Фарин, да и многие солдаты в казарме. Тобин чувствовал, что с ним что-то не так. Он ночью отправился к святилищу и долго стоял там, положив руки на урну, но слезы к нему так и не пришли.

Третья ночь после бдения оказалась очень жаркой, Тобин не мог уснуть и лежал, глядя на танцующих вокруг ночника ночных бабочек и прислушиваясь к кваканью лягушек и стрекоту цикад на лужайке. Ки крепко спал, вытянувшись на спине и открыв рот, его голая грудь была вся в каплях пота. Правая рука Ки почти касалась бедра Тобина, пальцы его иногда подергивались, когда мальчику что-то снилось. Тобин позавидовал тому, как легко удалось уснуть его другу.

Чем больше Тобин хотел уснуть, тем безнадежнее бежал от него сон. Глаза его казались ему такими же сухими, как остывшие угли в очаге, а сердце колотилось так, что сотрясало, казалось, постель. Луч лунного света падал на кольчугу на подставке в углу, рядом с доспехами лежал и меч, который, как сказали Тобину, принадлежал теперь ему. Слишком рано для меча, с горечью подумал Тобин, слишком поздно для кольчуги…

Сердце мальчика колотилось все сильнее. Выскользнув из постели, Тобин натянул мятую рубашку и прокрался в коридор. Внизу в зале, как знал Тобин, спали слуги, но если подняться на третий этаж, можно найти Аркониэля, который, должно быть, еще не лег. Впрочем, разговаривать с ним Тобину не захотелось, и он прошел в игровую комнату.