Заговор Ван Гога, стр. 24

– Что? – нахмурился он.

– Ты… – Она замолчала, подыскивая слова. – Ты, я бы сказала, довольно тонко чувствуешь чужие настроения. Редкий талант для шпиона из Канзаса.

Хенсон вскинул голову, отвлекшись на стюардессу, которая предлагала всем шампанское. Они решили взять себе по бокалу.

– Знаешь, Мартин, человек более циничный мог бы заявить, что Минский, дескать, охотится за деньгами.

– А кто его знает, может, и так, – беспечно ответил он, отпил глоток, скорчил гримасу и отставил бокал. – По-моему, я все-таки апельсиновый сок заказывал… Слушай, я просто мечтаю о том дне, когда люди наконец станут исполнять мои невинные просьбы. Хотя бы через раз.

– Живи и пой, – поделилась советом Эсфирь. – А кстати, что это за доктор Альман из университета? Каким боком он связан с Минским?

Хенсон потряс головой.

– Жолие мне сказал, что этот тип преподает историю искусства. Может, они с Минским собутыльники. Он, вообще-то, никакой не эксперт по Ван Гогу, да и никогда не претендовал на это. Думаю, Минский просто хотел заручиться поддержкой хоть какого-то специалиста.

Эсфирь рассеянно побарабанила пальцами по подлокотнику и глубоко вздохнула.

– Слушай, мне все-таки еще раз хочется расставить все точки. Если я и согласилась лететь, это вовсе не значит, что я готова записаться в твою группу.

– А я все равно признателен хотя бы за такую поддержку.

Девушка улыбнулась.

– Я только не понимаю, зачем нужна эта поддержка. Вы, мистер Бойскаут, вполне способны постоять за себя. Жизнь мне спасли в гостинице.

– А вы, сударыня, спасли меня из горящего здания, умудрившись выбить окно. Мы, стало быть, квиты… – Хенсон приветственно поднял свой бокал. – Ну да ладно. Скажи-ка мне еще раз, почему ты летишь в Амстердам с мужчиной, которого едва знаешь.

– Мне надо выяснить насчет отца.

– Могу ли я озвучить несколько иную гипотезу?

– О, какая элегантность! – тихо сказала она. – Что ж, фантазируй…

– Мне кажется, ты во многом похожа на меня.

Эсфирь закатила глаза.

– Какая чушь!

– Нет, я серьезно. Ты права. Я действительно был бойскаутом. Даже получил звание «орла». Высшая ступень, между прочим. Вот. А конец войны во Вьетнаме я встретил в береговом дозоре возле Сайгона. Потом работал полицейским в захолустье, а когда окончил академию, то перешел в Казначейство. Ловил контрабандистов. Показал кое-какие результаты. Особенно в последней операции с доколумбийским искусством. И теперь мне поручили новое дело, как ты знаешь.

– Ты был во Вьетнаме? Ты что-то слишком молодо выглядишь.

– Так ведь под самый конец. Мальчишкой еще. Иногда, впрочем, я сам себе кажусь стариком… Пройдет сколько-то там лет, и мне стукнет полтинник.

– Ого! Но ты так и не сказал, что между нами общего.

– Эсфирь, учись читать между строчками. – Он наклонился поближе и перешел на шепот. У девушки защекотало в ухе. – Ты записалась в «Мосад». Почему?

– Ты знаешь, что я ничего не могу сказать про «Мосад». Я даже не понимаю, что это слово значит.

– Ах да! Конечно. – Хенсон улыбнулся во весь рот, потом посерьезнел. – Тогда я выдвину еще одну гипотезу. Простое объяснение. Ты хотела справедливости. Хотела бороться за правое дело.

Эсфирь помотала головой.

– Допустим на секунду, что это так. Но ведь разведка – не то место, где можно найти кристально чистую этику и мораль.

– Как ни странно, то же самое относится и к полицейской службе. Проходит какое-то время, и тебе становится все равно. Просто делаешь свою работу. Тебя уже не волнует, прав ли ты или нет. Главное – прищучить тех, в кого начальство ткнуло пальцем. Когда Селеста… моя жена… когда она умерла, я с головой кинулся в работу. Мне было наплевать, что и почему я делаю. Лишь бы делать дело. В общем, сам себя потерял на какое-то время.

Эсфирь понимающе кивнула.

– Но когда замсекретаря Казначейства предложил эту идею насчет международной группы, во мне что-то щелкнуло. Я увидел шанс сделать нечто заведомо хорошее, не столь двусмысленное. Да, конечно, я понимаю: многие дела попадают в серую зону юриспруденции – кто именно и чем именно владеет и так далее… Однако главное, что мною движет, – стремление восстановить законные права истинных владельцев. И это доброе, справедливое дело. Я сплю лучше, когда знаю, что моя работа несет в себе нечто положительное. Цель не просто упечь плохих парней за решетку, а вот именно что вернуть краденые вещи законным владельцам.

– В тебе столько американского, – заметила Эсфирь. – Наивный оптимизм.

– Наивные оптимисты способны вершить великие дела. Они, к примеру, создали государство Израиль. Слыхала?

Эсфирь поерзала в кресле.

– Их вряд ли можно назвать наивными.

– Ой ли? Строительство нового государства, со всех сторон окруженного врагами? – Он коснулся ее руки. – Присоединяйся к нам. Мы занимаемся добрыми делами.

– Ты не умеешь сдаваться, я так понимаю?

– Буду держаться до последнего. Как говорят в театральных кругах, «пока не пропоет толстуха и не опустится занавес».

– Ты, конечно, человек упрямый, но я не толстуха, петь не собираюсь, а речь идет вовсе не о театре. Я здесь только лишь из-за матери. Предложение твое очень лестно, однако… Если тебе от этого легче, могу обещать, что еще подумаю. А пока что на этом все.

– Мне сейчас и этого достаточно. Будем считать, что у тебя пробный выезд. Испытательный срок. Стажировка.

– Как сказать… Может, я приберу Ван Гога к рукам, спихну его на аукционе за пару миллиардов и уйду на пенсию, – саркастически ответила Эсфирь. – А почему мы не взлетаем?

– Аэропорты! Ничего, с минуты на минуту, – беспечно ответил Хенсон. – Они обычно наверстывают время в международных рейсах.

Эсфирь подняла тост за гладкий перелет, бокалы звякнули, и немного шампанского перелилось через край. Девушка сделала большой глоток и решила воспользоваться моментом, чтобы извиниться.

– Знаешь, когда я… насчет твоей жены… Я же не специально. Я не думала, что…

– Ладно, проехали, – сказал он, отведя глаза.

– Мне почему-то казалось, что ты семейный, с тремя детьми… Один из тех, кто учит своих мальчишек, как играть в бейсбол. Я не ожидала, что…

Эсфирь вновь заметила, что причиняет ему боль. Чувствуя себя полной дурой, она даже сама не могла понять, почему ее тянет ворошить эту тему.

– Извини, – сказала она тихо.

Он не ответил. Девушка допила свое шампанское и уже шарила рукой в поисках ремня безопасности, когда раздался голос капитана:

– Дамы и господа, к нашему великому сожалению, мы вынуждены попросить вас покинуть самолет и вернуться в зал ожидания.

В салоне раздался коллективный стон.

– Это что за новости? – нахмурилась Эсфирь.

– Прошу выходить организованно и без задержек, – продолжал капитан. – Ручную кладь оставьте, пожалуйста, на своих местах. Мы о ней позаботимся.

Пассажиры уже начинали гуськом идти на выход.

– Когда они предлагают оставить ручной багаж, значит, намереваются посадить всех обратно, – глубокомысленно заметил Хенсон.

– Будем надеяться.

– Пожалуйста, побыстрее, – слышался властный голос у люка. – Нет-нет, только не бегом. Просто бодрым шагом. Побыстрее, пожалуйста…

Эсфирь бегло оглядела стюардесс и по их напряженным лицам поняла, что каша заварилась явно с подачи службы безопасности.

Они торопливо покинули салон, и на несколько секунд толпа их разделила. Когда Эсфирь вновь нашла Хенсона, тот стоял у окна коридора и смотрел на группу аэродромных работников, вооруженных палочками-светофорами. Похоже, самолет собирались куда-то отвести.

– Что там? – спросила Эсфирь.

– Проходите! Не задерживайте! – тут же отреагировал стоявший рядом полицейский.

– Пойдем, пойдем, – заторопил ее Хенсон и даже потянул за руку.

– Да что такое? – уже настойчивее повторила девушка, когда они оказались в зале ожидания.

Он оттащил ее в сторону и на ухо прошептал:

– ФБР. Я узнал одного парня у выхода из салона. И еще: они собираются оттащить самолет.