За краем Вечности (СИ), стр. 158

Когда небо укрылось алым полотном заката, «Жемчужина» на двух уцелевших мачтах доползла до Тортуги. Лишившись важного элемента такелажа, она походила на старую неповоротливую черепаху, которая то и дело забывала, куда плывёт, и которую вечно заносило южнее от проложенного курса. Любой другой бы не справился с такой «инвалидностью» корабля, но только не Джек: знающий свой корабль от кончика бушприта до клотика бизань-мачты, он словно мог «договориться» с «Жемчужиной», и благодаря его мастерству мы вошли в шумную гавань на исходе четвёртого дня в открытом море.

Приход в порт я застала в капитанской постели, которую теперь по праву делила с Джеком. Он же, в отличии от меня, как и положено капитану, встретил заход в гавань у штурвала.

За переборкой вяло звенела рында и скрипели просоленные доски причалов. Якорная цепь шумно заскрежетала. Я дрогнула: недавние воспоминания до сих пор заставляли испуганно подпрыгивать при этом звуке. «М-да, подруга, крыша едет не спеша, чем-то медленно шурша», — скептически цыкнул внутренний голос.

Дверь стремительно распахнулась и хлопнула о стенку. Воробей влетел в каюту и с деловым видом принялся рыться в ящике. Над ним то и дело взмывали ворохи бумаг, каких-то безделушек и прочих неприкосновенных запасов.

— Что ищешь? — с минуту понаблюдав за ним, вопросила я.

— Смысл жизни, — фыркнул Воробей.

— А-а… — я понимающе закивала. — Тогда ром вон там, — и указала в угол.

— Не угадала! Марихуана! — Воробей торжествующе выпрямился и взмахнул заляпанным листком бумаги.

Я поперхнулась воздухом.

— Кхм, что, прости?

— Марихуана! — восторженно утвердил он. Я приподняла бровь, наблюдая за тем, как он бежит в угол, делает смачный глоток рома, а потом склоняется надо мной. — До утра не жди. Анжелику я уже выпроводил на берег, так что не бойся, что она посягнёт на твой гардероб. А к утру у нас уже будет всё, чтобы починить «Жемчужину»! — и он стремглав вылетел за дверь, аж воздух свистнул.

Я похлопала глазами, издала неоднозначное «Хмм…» и откинулась на подушку. Опять что-то задумал, но ни черта не объяснил, зараза! Ишь ты! Марихуана… в наркоторговцы, что ли, подался? Или решил отправить ром в отставку и заменить его чем-то более «весёленьким»?

В густеющих сумерках выходить на берег решительно не хотелось, и я ворочалась в скрипучей койке. Выходка Джека так некстати спугнула сон, и я молчаливо пялилась в потолок, гадая о том, что бы могло значить произошедшее нечто.

После окончания столь тяжёлого пути за Амулетом, страх перед неизвестностью перестал досаждать, и я знала: теперь, когда время расставило все точки над «i», и мы можем не думать о том, что нам в спину дышат Стивенсы и Тёрнеры, нам любые преграды по плечу. И утра вечера всегда мудренее.

Дым душил, выдавливал воздух и слёзы. В потоках адского огня я судорожно искала взглядом Джека. Несколько матросов с трудом тащили к выходу из помещения сейф.

— Нашёл время разлечься, — возмутился Воробей в адрес Гектора, поскользнувшегося на раздавленной горсти винограда. — Ну если захотел отдохнуть, то милости просим! Благодарю, что отдал свою долю нам.

— Помог бы, мерзавец!

Я судорожно хватанула воздух ртом, приметив прямо над головой Джека кирпич, выбивающийся из кладки — и резко срывающийся вниз.

— Нет! — я толкнула Воробья плечом и тут же получила тяжёлый удар кирпича о голову. Мир поплыл, растворяясь в огненных красках. Треск пламени затихал и постепенно сошёл на нет. Вместо него над ухом пикали больничные приборы. В глаза бросился светлый потолок и множество людей в белых халатах, восторгающихся по поводу того, что «Ковалёва вышла из комы». Собственный вопль отчаяния потонул в озабоченных голосах, и мир завертелся, постепенно превращаясь в темноту.

Я открыла глаза и тяжело выдохнула, едва взгляд упёрся в знакомую, продырявленную ядром стену капитанской каюты. Только удалось забыть о странных видениях, как они о себе напомнили. Теперь, когда мне больше не приходилось каждую минуту бороться за свою жизнь, эта проблема стала весомой и точно не подлежащей игнорированию. И я, во что бы то ни стало, должна выяснить, что это значит.

На палубе что-то скрипело. Потом раздался глухой удар, будто что-то с размаху врезалось в доски — и поток возмущений, будто кого-то отчитывали. А когда снаружи донеслось раздражённое «… спускай уже в трюм!», я решительно поднялась: сперва выяснить надо, что творится за переборкой.

Палуба меня встретила весёлыми звуками прибрежного города. Звон снастей, рынды и множества голосов сплетались с шумным рокотом воды, которая разбивалась солёными каплями о подножие причала. Джек стоял у трапа и общался с каким-то маленьким, полным человеком, солидно покуривающим трубку. Вскоре они пожали друг другу руки, и Воробей подписал какой-то документ, после чего незнакомец убрал бумагу во внутренний карман и быстро удалился. Джек повернулся на каблуках и зашагал к мостику, сверкая довольнейшей улыбкой:

— Суши якорь! Отходим!

Я издала задумчивое «Хм». Взгляд медленно коснулся обломка мачты и сполз к Джеку.

— А как же «к утру у нас будет всё, чтобы починить «Жемчужину»?

Джек мазнул по мне смеющимся взглядом и положил руки на штурвал.

— А ты загляни в трюм. Да-да, не бойся, дорогуша.

Я нахмурила брови и настороженно спустилась на несколько ступеней в грузовой отсек. В глаза бросились очертания множества ящиков в темноте, и я высунула голову из люка:

— И что же? Ты собираешься порубить эти ящики на новую мачту? — язвительно хмыкнула я и вернулась на мостик.

— Дорогая, думай лучше, прежде чем задавать вопросы. — Джек выразительно повёл глазами. — Сама посуди: зачем в таком случае мы отошли от берега?

— Логично. Тогда, будь добр, объясни, что ты…

— Джек! — мистер Гиббс вывалился из трюма, и вытирая вечно опухшую рожу рукавом, поднялся к нам: — Всю марихуану разместили! Теперь можно и…

— Марихуану?! — меня пробило на нервный смех. — Ма…мариху…марихуана?

Джек и Гиббс воодушевлённо закивали.

— Ничего не понятно, но очень интересно, — закончила я, уняв приступ смеха.

— Ну да! У нас в трюме двести килограммов отборнейшей марихуаны! Мы доставим её из Тортуги в Новый Орлеан, и на вырученные деньги отремонтируем «Же… — но Воробей толкнул Гиббса в бок, и он вынужден был замолчать.

— Двести килограммов марихуаны! — я страдальчески возвела очи к небу. — И по чём же нынче продают «секретный ингредиент веселья»?

— Скажем так, нам хватит на полную починку «Жемчужины», несколько пушек и… — Джек мечтательно вздохнул, — пять бочек рома.

Я издала тяжёлый вздох и устремила взгляд к горизонту.

— Что ж… Но ведь в этом веке… то есть, сейчас это не запрещено, это ведь считается лекарством, верно ведь? Значит, нас не посадят? — и с мольбой вгляделась в капитанские глаза.

— Увы, — безо всяких сожалений опроверг Джек. — В Новом Орлеане это не так: это не город, а настоящее засилье колдунов, жрецов вуду и всякой нечисти. И люди там используют марихуану, чтобы, скажем так, входить в транс. Поэтому сейчас власти города решительно вознамерились пресечь всё бесовство, а с ним и употребление марихуаны, а также прочих веселящих субстанций. Но люди разучились нормально жить без своего «лекарства счастья». Именно поэтому за контрабандный провоз марихуаны нам заплатят так много. — И радостно развёл руками.

— О, великий Джонни Депп! — я нервно закрыла лицо руками. Внутри всё бушевало от негодования: стоило только отделаться от одних «приключений», как Джек нашёл на свою голову тонну новых. — Весёлая будет поездочка… Только вот как мы всего лишь на двух мачтах преодолеем путь от Тортуги до Нового Орлеана? Это же ещё дальше, чем отсюда до Исла-дель-Диабльо! А если шторм?

Джек хлопнул крышкой компаса и крутанул штурвал.

— Пойдём вдоль береговой линии. Придётся делать круг, но зато не развалимся по дороге.

Эти слова знаменовали начало долгого плавания. Горизонт быстро поглотил берег, и впереди открывались только бесконечные ярды невероятно красивого моря. Первое время суша изредка проплывала мимо в жарком солнечном мареве, а когда мы вошли в Мексиканский залив, «Жемчужина» стала двигаться в паре миль от береговой линии. Но морской пейзаж всё время менялся: на глазах смешивались оттенки тёмно-синего и лазурного; закаты и рассветы, как невидимые художники, расписывали холст неба в невообразимые краски: от бледных нюдовых цветов, до кричаще-ярких оттенков, будто пожар выжигает всё небо. И раз за разом после этих небесных художеств мир покрывала необъятная ночь.