Внеплановая беременность (СИ), стр. 32

Вот кто больше всего обрадуется рождению сынишка, так это Полина Сергеевна. Она действительно его ждет, как родного внука. Все мечтает перед соседками гордо пройтись по двору с коляской. Даже имена подбирает, все высматривает по святкам, читает значения, вслух произносит подобранное имя с отчеством. Никита сам сказал, ребенок будет записан на его фамилию и будет носить его отчество.

— Что с ней?

— Кажется уснула.

Прислушиваюсь. Чувствую напряжение вокруг. Нервное ожидание. Я сама напрягаюсь, ожидая вот-вот самое счастливое событие в своей жизни: рождения ребенка. Первый раз не забывается. И буду помнить больничный запах, врачей в халатах и маске. Буду щурится каждый раз, когда в глаза будет попадать синеватый свет ламп.

Пытаюсь понять, что происходит за шторкой перед моим лицом. Почему-то все молчат, только как-то тяжело дышат. Боюсь открыть глаза, понимаю, что врачи сразу же перестанут разговаривать между собой. А мне так важно знать, что сейчас с моим сыном.

— Осторожно его вытаскивай. Держи. Пуповину не забудь перерезать.

— Что там?

— Сейчас.

— Почему он не кричит? — слышу беспокойство в голосе Бориса Романовича.

— Дыхания нет. И сердцебиение не прослушивается.

— Так чего ты стоишь, идиот! Где реаниматологи?! — рявкает мой врач, вызывая во мне бурю паники за жизнь сына.

— Да здесь мы! Что у вас тут? — слышу шаги, возню, не выдерживаю и открываю глаза. Анестезиолог замечает мой взгляд, на кого-то смотрит, двигает бровями.

— Что с ребенком? — шепотом спрашиваю, пытаюсь среди чужого дыхания услышать одно единственное, самое родное. — Почему он не плачет? Покажите мне его!

34 глава Аня

Аня

Эту ночь я запомню, как самую бесконечную. От волнения, тревоги и неизвестности мне не удается сомкнуть глаз. Я пытаюсь у дежурной медсестры что-то выяснять, но она мне лишь улыбается и говорит, что следует дождаться врача. А врача все нет и нет, и в моей голове возникают самые ужасные картины.

Почему он не дышал? Я видела в роликах и фильмах, что дети после рождения кричат. Некоторых бьют по попе. Мой не издал и звука. И беспокойный голос Бориса Романовича спокойствия не внушал.

А что если…Что если маленькие сердечко не смогло самостоятельно заработать вне утробы матери? Что если слишком рано было появляться на свет? Получается, во всем случившимся сугубо моя вина. Я слишком сильно нервничала, когда разговаривал с Никитой о Марине и родителях. Цена слишком высока…

Чувствую слезы, они закатываются мне в уши. У меня нет сил поднять руку и их вытереть. Как дальше жить? В голове происходит взрыв. Невозможно смириться с потерей… Я не представляю, как мне дальше жить. Как принять то, что вот в тебе был твой ребенок и вот его с тобой нет… Как??? Боль разрывает меня на части, медленно убивает. Я не понимаю, зачем теперь мне жить.

— Аня, — меня осторожно трогают за плечо, я открываю глаза. Десять минут назад меня сморил поверхностный сон. Всматриваюсь в спокойное лицо Бориса Романовича, ищу в нем ответ на свои страхи.

— Как вы?

— Где мой сын? Что с ним? — мне кажется я эти вопросы выкрикиваю во весь голос, на самом деле едва хриплю. Приподнимаюсь, удается приняться вертикальное положение.

— Он сейчас в реанимации под наблюдением.

— Он будет жить?

— Врачи делают все возможное, будем верить в лучшее.

— То есть… — я не договариваю, прикрываю глаза. Мой мальчик, моя беззащитная крошка сейчас борется за право жить. Почему именно с ним? Почему мы проходим такие сложные испытания? Говорят, что все что нам посылается, посылается по нашим силам. Я не уверена, что мне хватит стойкости и силы духа все это пережить.

— Не думайте о плохом. Он боец. Обязательно победит.

— Я могу его увидеть? Хотя бы одним глазком? — оказывается это самое сильное желание, которое я могу только сейчас и загадать. Увидеть сына, узнать, какого цвета у него волосики, какого размера у него пальчики.

— Сегодня точно нет, тебя переведут в палату, твое состояние удовлетворительное. Завтра посмотрим, — сжимает мою ладошку, ободряюще улыбается.

Его улыбка вселяет в меня надежду. И с этой надеждой я живу. В обед переводят в палату на три места. Девочки, которые там были приветливо мне улыбнулись. Моя кровать оказывается возле окна. Устроившись на новом месте, я вспоминаю о Никите. Он, наверное, от переживаний поседел. Достаю свой выключенный телефон.

— Алло, — голос серьезный, немного уставший.

— Привет, — шепотом произношу, прикрывая глаза. — Как вы там?

— Мы нормально. Ты как?

— Перевели в палату. Была в реанимации, — замолкаю, шмыгаю носом. Я только сейчас понимаю, что не могу ему сообщить какой вес и рост у сына.

— Ань, не плач. Ваня сказал, что прогнозы хорошие. Маленький, всего 2500 и 45 сантиметров, но боец. Весь в маму.

— Правда? — впервые улыбаюсь, мне вот не хватает уверенности, как у Никиты. — Борис Романович тоже назвал его бойцом.

— Аня, он обязательно будет победителем. Как и ты, моя радость. Ты тоже борец по натуре.

— Я так боюсь… Мне страшно.

— Не нагнетай. Через время ты уже со смехом будешь помнить свои страхи. Отдыхай. Сейчас дома бардак. Мама решила перед вашим возвращением провести генеральную уборку в нашей квартире. Благо остановил ее от покупок вещей, сказал, что ты сама хочешь все подобрать и купить. Обиделась, но решила вот навести порядок.

— Полина Сергеевна не исправима. Да, я не хочу ничего. Мы вернемся домой, тогда все что нужно купим. Пока нам хватает казенных вещей. Паша как отреагировал?

— Сказал, что всегда мечтал быть страшим братом, — смеется, от его смеха у меня возникают привычные мурашки. — Я пообещал ему еще парочку братьев и сестер.

— Никита! — возмущаюсь, но улыбаюсь. — Я еще от этих родов не отошла.

— Я буду терпеливо ждать. Все, хватит напрягаться. Целую. Люблю.

— И я тебя люблю… — не уверена, что услышал, потому что сразу же несутся гудки. После разговора с Никитой на душе становится тепло и легче. Если Ваня говорит, что повода беспокоиться нет, значит так и есть. Не будет друг мужа врать ему, а Никита не будет врать мне. На этой позитивной ноте я все же засыпаю с улыбкой.

— Осторожно, не спеши, — Борис Романович держит меня за руку, терпеливо ждет, пока я по стеночке доползу до отделения недоношенных детей. Перед окончанием своей смены, увидев в моих глазах огонь надежды увидеть ребенка, сдался, не смотря на мое нехорошее самочувствие. Я бы с радостью побежала по коридору, но мои желания и действительно не совпадают. Шов болит, немного шатает, но я упорно шаг за шагом идут в отделение. Мне нужно его увидеть. О большем пока не мечтаю.

Прозрачное стекло, разделяющее словно два мира. За ним недоношенные детки лежат в специальных люльках, которые обеспечивают их всем необходимым для жизни. Я в панике смотрю на всех пятерых, пытаюсь угадать, где мой. Материнское сердце сжимается, ноет, но молчит.

— Вон, — Борис Романович указывает мне на крайнюю люльку слева. Теперь я не смотрю по сторонам. Я смотрю на своего малыша. Такой маленький, беззащитный, лежит один. У него темные волосики, тоненькие ручки и ножки. Смешно растопыренные пальчики на ручках. Головка, правда, повернута в другую сторону. Улыбаюсь и плачу. Размазываю слезы по щеке, но ни на секунду не отвожу глаза.

— Он дышит через трубку? — рассматриваю все проводки, трубочки, которые тянутся от этого крохотного тельца.

— Пока да. Не переживай, это нормальная практика для недоношенных деток, у которых легкие до конца не раскрылись.

— А что с сердцем? Диагноз подтвердился?

— К сожалению, да, — я испуганно смотрю на врача, он улыбается. — Но все не так ужасно. Коллеги-кардиологи сказали, что в срочной операции нет необходимости. На учет, конечно, встать придется, оперировать нужно будет, но через года три. Завтра к тебе кардиолог зайдет и все расскажет. Все в остальном с малышом хорошо.