Голоса прошлого (СИ), стр. 25
Города Чужих, оставленные хозяевами, ветшали и разрушались. Их заливало наводнениями весной, заносило снегом зимой, их захватывал лес или разрушали пустыни. Кто выжил, те ещё прятались в горах, под землёй, там, где их было очень трудно обнаружить и уничтожить. Называли себя 'партизанами' и 'Сопротивлением', но из года в год их становилось всё меньше, а урон, который они могли нанести, слабее.
Это называлось охотой.
Если бы кто– то определил мальчишек мерзавцами, он с братьями и друзьями удивились бы и очень оскорбились. Мерзавец сознает, что поступает плохо, и наслаждается этим. Они с их точки зрения – не совершали ничего плохого и недостойного.
Древо их мира стояло на прочной, как гранит, Основе.
Есть Родные. Те, с кем делил пространство детской поляны – братья и сёстры, по отцу и по матери, сыновья и дочери братьев и сестёр отца и матери. Это – лист малой ветви большого дерева. Сама малая ветвь и Родовое Древо – тоже Родные, но уже дальше. Есть другие Родовые Деревья – это не– Родные, но Свои. Безродные, лишённые корня, не нашедшие себя в Озёрах Памяти – это тоже Свои, хотя уже совсем не близкие.
Все вместе – Оль Лейран Луараветаларем Неше, Старшие Дети Мирового Древа.
И есть Чужие.
Чужих много, они разные. Но все они – это либо мёртвые враги, либо полностью принявшие волю Старших приспешники. Только так. И никак иначе.
Желания, мечты, обычаи, законы, память Чужих могли быть смешны, любопытны, забавны, отвратительны или же нейтральны, но лежали под каблуками обуви Старших. С Чужими можно было до некоторой степени считаться, пока они в силе, но только пока. Время не щадило их; как штормовая волна, бьющая в гранитный утёс, теряет после бури свою силу и уходит обратно в океан, так и цивилизации Чужих отступали в забвение перед натиском Старших. А хорошие бури всегда идут на пользу лесу: выживают сильнейшие, расширяясь в пространстве и времени...
Так или не так он думал, когда впервые вышел на охоту, он не помнил. Но узкая тропа над обрывом запомнилась. Девчонка– Чужая с малышом на руках – запомнилась. Малыш скулил на одной протяжной ноте, а она пятилась по тропе молча. Ей советовали остановиться, не быть дурой. Для неё нашлось бы место в садах лиданареома, а её сына можно было бы воспитать приспешником. Но в её глазах вспыхнуло вдруг давнее пламя, горевшее когда– то во взгляде его матери. Увидел, но не успел развернуть ловчее поле; несколько мгновений на прогрев и регенерацию и именно их не хватило. Девчонка шагнула вниз, и свирепая горная река, с грохотом ворочающая громадными валунами, приняла её.
Несколько лет спустя. Те же горы и та же тропа. Место считалось безопасным, уже много лет здесь не встречалось ни одного Чужого. Ни с оружием, ни без.
Стрела прилетела из– за деревьев. Самодельная стрела из самодельного лука. Она не смогла бы пробить походную одежду из прочной ткани. Вот только воткнулась не в защищённое одеждой место.
В глаз.
Навылет.
И та, в чьём имени жил солнечный свет, перестала быть в одно мгновение.
Мальчишка– оборвыш, непонятно откуда здесь взявшийся. Наверное, он мог бы привести к своим, но гнев и ярость – плохие советчики. Свернул ублюдку тощую шею, но смерть обратить вспять не сумел.
Лилово– фиолетовое пламя обряда Прощания.
Та, чьё имя горело солнечным светом, ушла тропою снов к давно почившем в корнях родового Древа предкам.
Согласно обычаю, он взял за себя её сестру. Имя сестры серебрилось звёздной пылью на ночной росе. За короткое время она родила сыновей и дочь и он приходил к малышам на детскую поляну, а сам думал о предстоящем вылете, о боевом патрулировании, о том, что снова и снова будет искать проклятых недобитков, выжигать огнём их вонючие норы до тех пор, пока не останется ни одной.
А потом на планету пришла армия.
Ненадолго. К местной локали уже спешили объединённые флоты нескольких родовых деревьев. Пространственные бои принесут победу. Армия Чужих окажется в ловушке, и будет уничтожена; иного ожидать не следовало.
Жаль, самому увидеть не придётся. Попал в плен, так глупо, так нелепо... Случайность, не давшая погибнуть в воздухе вместе с ведомым. Случайность...
Но что Чужие сделают с ним? Среди них нет, и не могло быть телепатов, а обычных пыток он не боялся. Пусть пытают до скончания мира.
Но они откуда– то привели её.
Безжалостный тёмно– серый взгляд. Сталь и хрусталь. Острый скальпель, без наркоза разделывающий душу.
Но сквозь броню и страх внезапно прорвалась боль.
Боль потерь, соизмеримых с его собственными потерями. Ненависть, ставшая его собственной ненавистью. Общие на двоих чувства. И ужас осознания: это конец. Бесславный, – не удалось сохранить в тайне от врага ничего, что д о лжно было сохранить, – и от того особенно страшный.
О последнем милосердии для себя не думалось; бой проигран, это – война. Будущие муки не радовали, но избавления не предвиделось, как не осталось и надежды. Принять смерть с достоинством, как полагается мужчине и воину. Несмотря ни на что и вопреки всему.
Но память с отчаянием цеплялась за картинку: жена и дети, спящие в цветах детской поляны. Никогда не обратился бы с подобной просьбой к мужчине, но женщина...
Женщина есть женщина, даже такая изломанная войной, как она.
Дети в домашних цветах.
Если встретишь их, пощади...
Она не дала ответа. Стальная броня во взгляде всё– таки дрогнула. Не обещание, не клятва, не надежда.
Просто сердцу внезапно стало легче.
Его сердцу больше не надо было перекачивать по изломанному телу кровь.
Благодарность.
Прощание.
Пустота.
Холод.
В модулях давно уже все спали. Я старалась идти бесшумно и тихо. Зачем тревожить солдатский сон; выспаться на войне – самое трудное дело. Даже тёплый душ не настолько важен, как крепкий, согласно регламента, сон.
Я тихонько скользнула в наш блок. Постояла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку.
– Явилась, – недовольным шёпотом, вроде бы себе под нос, но так, чтобы я непременно услышала. Каждый слог услышала во фразе– предположении, где была, чем занималась и в какой позе. Патока, по голосу опознала. Кто бы сомневался...
Шевеление, глухой звук кулака, воткнувшегося в тело, возня...
– Ат– ставить драку, – скомандовала я, возня тут же утихла. – Спать.
Села на свою неразобранную постель. Не было сил. Ладони снова замёрзли, до боли в пальцах. Но пойти приготовить себе кофе значило, что придётся вставать. Вставать не хотелось сильнее. Не было сил.
– Что с тобой, Энн? – Хмельнёва. И тут же догадывается, что:– Телепатический допрос? С пленными возилась?
Села рядом. Белое пятно лица в полумраке, тёмные провалы глаз, заострившиеся скулы. Нож в глазнице, капля тёмно– вишнёвой крови по щеке, как слеза... Я помотала головой, с усилием сворачивая паранорму.
– Алеська, – выговорила с трудом, – скажи что– нибудь. Мне не хватает злости. Скажи... Только тихо, не перебуди всех...
Заговорила, негромко, как я просила, но о чём! И как. Её надо было видеть. И слышать.
Так убей врага, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоём дому чтобы стон,
А в его по мёртвым стоял.
Так хотел он, его вина, –
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его пусть будет вдовой.
Пусть исплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз увидишь его,
Столько раз его и убей!