Союзник (СИ), стр. 59

— Я не считаю себя абы кем, но и не заблуждаюсь на свой счет. К тому же я прекрасно знаю, что она обо мне говорила. Типа я не лучше Фостера, наемник, замаранный весь. В принципе, оно и логично.

Ладно, закрыли эту дебильную тему. Какую-то хрень несем! Через пару дней, может быть, сдохнем, а ты мне тут про Оксанку втираешь. Дон Жуан херов. Война идет, а ты только про телок думаешь.

Услышав подобное заявление, Рома настолько оторопел, что даже не нашелся, что ответить. А его друг, воспользовавшись этой неловкой паузой, поднялся из-за стола и направился восвояси.

Тем временем на четвертом этаже госпиталя, Альберт Вайнштейн зашел в комнату отдыха, чтобы выпить чашку утреннего кофе. Обычно такие моменты доставляли ему радость, так как напоминали о прошлой жизни, но в последние дни врач словно погас. Его действия стали какими-то механическими, а улыбка на лице казалась натянутой.

После публичного разоблачения Дмитрия и собственного признания в принадлежности к «иным», Альберт ощутил перемену отношения к нему. И вроде бы жители Спасской относились к нему по-прежнему, вот только их энергетика была пропитана страхом. Глядя на него, люди опасались, как бы полукровка не причинил им вреда. Эти опасения возникали не нарочно, на уровне подсознания, но, будучи «энергетиком», Вайнштейн не мог этого не ощущать. А ведь еще недавно люди искренне любили его.

Погруженный в свои мысли, Альберт даже не заметил, как в комнату отдыха заглянул Лесков. Шрам на лице Дмитрия по-прежнему темнел синими пластинами чешуи, уродуя его внешность, однако он уже начал затягиваться. В отличие от Вайнштейна, свое новое положение в глазах народа, Лесков воспринимал с куда большим спокойствием. В каком-то смысле он был даже доволен. Те, кто раньше пытались задеть его обидным словом, теперь умолкли, боясь возмездия. А те, кто относились более-менее нормально, стали относиться еще лучше. Возможно, тоже из страха, но это было лучше, чем постоянные насмешки или наигранная симпатия.

— Доброе утро, Альберт, — врач как раз закончил наливать кофе, когда услышал голос Дмитрия. — Можем поговорить?

Вайнштейн обернулся на своего посетителя и равнодушно кивнул. Перемена в настроении Альберта не могла остаться незамеченной, и Дмитрий решил поговорить с ним начистоту:

— У тебя что-то случилось. Расскажи мне.

В ответ Альберт тихо усмехнулся:

— Я бы хотел сказать, что у меня все по-старому, но это будет неправдой.

— Поясни, — Дмитрий прошел в комнату и опустился на стул напротив врача.

— Знаешь, в сравнении с другими нашими проблемами, моя не настолько серьезна, — Вайнштейн заставил себя улыбнуться и уже чуть веселее добавил, — о чем ты хочешь поговорить?

Однако Лесков не ответил. Он продолжал испытующе смотреть на Альберта, пока врач наконец не выдержал и не опустил глаза.

— Я постоянно чувствую их страх, — устало признался Вайнштейн. — Каждый раз, когда заговариваю с ними, когда провожу обследование, когда назначаю лечение. И вроде бы все пытаются делать вид, что ничего не изменилось, тем не менее ко мне перестали водить детей. Как будто я какое-то чудовище…

— Люди всегда боялись того, чего не понимали, — ровным тоном отозвался Лесков. — Когда-то они боялись грома, диких зверей и полнолуния. Теперь появились мы.

В этот момент Альберт снова посмотрел на Дмитрия, и почему-то с этим уродливым шрамом на лице он показался ему старше. Или каким-то образом поменялась его энергетика. Теперь в Лескове чувствовалась какая-то усталость, которая приходит с возрастом или после серьезных жизненных проблем. Проблески юношеской беззаботности, которые прежде хотя бы изредка мелькали в его глазах, окончательно растворились в мрачной синеве. За эти несколько дней Дмитрий сделался старше на несколько лет.

— Ты должен научиться игнорировать чужую энергетику, иначе сломаешься, — сухо добавил Лесков. — Больше нельзя позволять людям влиять на тебя подобным образом..

— Я знаю. Я прекрасно всё понимаю, но почему-то никак не могу закрыться от чужих эмоций. У меня больше не получается. Эта проклятая война сломала все барьеры, которые я выстроил в своей голове. Когда постоянно чувствуешь отчаяние, боль, страх, когда вокруг столько несчастных и потерянных людей…

— Разумеется. Раньше ты жил своего рода в тепличных условиях. Тебя окружали богатые клиенты, красивые женщины, успешные друзья, а сейчас… Любой барьер не выдержит. Но ты обязан взять себя в руки. Не работает барьер, возводи крепость. Надо защищаться, Альберт. Особенно сейчас, когда идет война. Дальше будет еще хуже, и, если ты уже сейчас не можешь выдержать…

Вайнштейн недоверчиво посмотрел на своего собеседника, после чего тихо произнес:

— Ты говоришь, как Бранн. Он еще тогда постоянно твердил мне, что я слишком ведусь на чужую энергетику. И что мне нужно научиться закрываться от нее, а не избегать конфликтов, как я это делал и делаю до сих пор. Якобы это моя слабость. Тогда эти слова меня чертовски бесили. Ему ли с его образом жизни кого-то учить?

— Тем не менее он был недалек от истины, — заметил Дмитрий.

— Парадокс заключается в том, что чистокровные «энергетики» такой проблемы не имеют. Киву говорил, что именно мой вид является самым безжалостным, потому что они умеют закрываться от чужой энергетики настолько хорошо, что глушат даже собственные чувства. Таким образом «энергетические» считаются самыми опасными охотниками на «паразитов». Не «шепчущие», не «теневые» и даже не «блуждающие во сне», а такие, как я.

Лесков молча усмехнулся.

— Так о чем ты хотел поговорить со мной? — в тот же миг Альберт немного оживился.

— Об «эпинефрине». Морозов сказал, что он и его группа будут готовы через два дня, а у нас до сих пор нет никакого оружия против «костяных». Остается только попробовать воспользоваться сывороткой.

— Она не готова! — воскликнул Альберт. — Если ты каким-то чудом не погибнешь после инъекции прямо на месте, то без последствий это все равно не пройдет. Ты разрушишь свой организм. Этот эпинефрин — что-то вроде героина, только еще хуже. Гораздо хуже. Он может изменить твою ДНК, а то и вовсе частично уничтожить ее.

Ты можешь остаться инвалидом или что еще страшнее — мутировать в черт знает что. Нет, Дима, «эпинефрин» — это крайний случай.

— А у нас разве сейчас не крайний?

— Пока еще нет. Я же пойду с тобой и смогу усилить твои способности без всякого «эпинефрина».

— На каких-то сорок минут может быть. Но не на четыре часа.

— Дима, я не позволю тебе колоться этой дрянью! — внезапно в голосе Альберта послышалась несвойственная ему сталь.

— Я лишь предлагаю взять ампулы с собой. Я и сам не горю желанием выступать в роли подопытного зверька, но в нашей безвыходной ситуации «эпинефрин» вполне может спасти нам жизнь. Среди нас будут четыре полукровки…

— Четыре? — не поверил Альберт. — Постой, ты по-прежнему собираешься тащить на поверхность Гаврилова? Но у него же нет никаких способностей. От Оксаны было бы больше проку нежели от него — девушка хоть стреляет метко.

— И чем нам помогут ее пули? Панцирь «костяных» со времен их прибытия в Петербург мягче не стал. А вот Гаврилов каким-то образом, побывав в зубах этих тварей, остался в живых. Я уверен, что у него есть способности, но он не знает о них. Именно поэтому он даже под внушением не смог мне о них рассказать. Скорее всего на поверхности сработал инстинкт выживания. Всплеск адреналина, страх, боль… не знаю, но что-то точно пробудило в нем скрытые способности. В противном случае, он был бы уже трупом.

— Кстати, о трупах, — перебил его Альберт. — Фостера ты тоже возьмешь с собой? После всего, что он с тобой сделал?

— Как и в случае с эпинефрином, я не горю желанием видеть этого ублюдка подле себя. Но, к сожалению, мне придется повременить со своей неприязнью и таки навестить его сегодня в камере. Все-таки любопытно, чем он руководствовался.

— А я тебе скажу чем, — Альберт заметно помрачнел. — Этот сукин сын всегда тебя ненавидел и только прикидывался твоим союзником. Ведь по его мнению именно ты уничтожил его безоблачную жизнь на Золотом Континенте. Конечно же, у него теплилась надежда тебе отомстить. И как только подвернулся подходящий случай, он им воспользовался. Ты чудом остался жив, Дима. И, если ты еще раз спустишь бешеную собаку с поводка, я решу, что у тебя не в порядке с головой.