Принц по ГОСТу (СИ), стр. 56
Я шумно втянула воздух, чувствуя, что мой словарный запас, который может емко охарактеризовать ситуацию, очень просится наружу. Амуру имени меня срочно нужен противогаз!
— Я вызывал тебя! Твое поведение просто безобразно! Ты — позор Академии! Ты проявил неуважение к ректору! — авторитетно заявил «пострадавший», пугая меня, вестницу любви, своим половым детерминизмом.
— У меня для вас письмо! — терпеливо и доброжелательно заметила я, и протягивая ему послание. В следующий раз пусть расписывается в получении!
— Хм… — прищурился «ректор», сопя и насупив кустистые брови. Он почесался и снова уставился на бантик с некоторым подозрением. — Это — очень важное письмо! Я его ждал!
Уже легче! Я — то думала, что придется на пальцах объяснять ему про тычинки и пестики, а тут он сам, кажется, догадался по кокетливому бантику о цели моего визита. Нет, я бы сейчас с удовольствием занюхала бы конвертом, чтобы иметь возможность продолжить разговор.
— Оставляйте! — властно кивнул мне дед, хватая письмо, поворачиваясь ко мне спиной и ковыляя в сторону рассохшегося ведра. Он уселся на него поудобней, развернул письмо, даже не читая и стал мять его в руках…
— Хорошая бумага! Сейчас я ее подпишу! — радостно бухтел дед, пытаясь помять ее как следует, но я бросилась к нему и выхватила из рук послание.
— А прочитать? — возмутилась я до глубины души столь циничным отношениям к чужим чувствам.
— Я никогда не читаю бумаг! Я их просто подписываю! — заявил мне «ректор», сопя от негодования. — Читать — вредно для зрения!
— Давайте я вам ее прочитаю. Мне зрения не жалко, — я развернула бумажку, сглотнула и начала читать вслух, пытаясь передать все чувства. — Милый, любимый, единственный… Я постоянно думаю о тебе. С того момента, когда я впервые увидела тебя, уже не могу забыть…
Хм… Я тоже до сих пор под впечатлением от нашей первой встречи.
— Ты снишься мне, и я не нахожу себе места… Даже стая ворон за окном кажется мне…
— Ворон? — дед дернулся, а потом затряс головой, расставляя руки, словно крылья. — Я — ворон! Кар-р-р! Кар-р-р! У меня повредили крыло! Кар-р-р! Я пытался взлететь… Залезал на самое высокое дерево!
Он поднял руку, за которой стелились грязные лохмотья, намекая мне, что не подлая гравитация, а именно дыра в «крыле» не дает ему, бедняжечке, стать местным Икаром. Где-то переглядывались братья Райт, Монгольфье и остальные покорители неба, скорбно отщипывая от своих лавров букетик на могилу новатора.
— Короче, — сглотнула я, пятясь назад и глядя, как «герой-любовник» размахивает руками, свирепо вращая глазами. — Тебя любят!
— Кар-р-р! Моя госпожа! Моя хозяйка! — орал дед, пытаясь улететь. Я, конечно, понимаю, что любовь окрыляет, но почему-то мне казалось, что это — образное выражение.
— Моя госпожа! Я предан тебе! — дергался бывший ректор, который решил взять дополнительные часы «налета». — Моя королева! Моя богиня! Забери меня! Я — твой верный слуга! Кар-р-р!
Я осторожно вышла из «кабинета ректора», стараясь не «хлопать» дверью, и ускоренным шагом двинулась обратно, чувствуя, что оглядываться и сбавлять темпы мне почему-то не хочется. Я шла по лесу, с одной стороны радуясь, что благодаря купидону имени меня, два влюбленных сердца смогут объединиться, а с другой стороны я было стойкое впечатление, что пора открывать «Шалаш 2», разбирая психологические отклонения всех участников недостроя имени «Большой и Чистой»!
Немного отдышавшись и сбавив шаг, я смотрела на черные башни замка, на замшелые стены и понимала, что расколдовать его может только капитальный ремонт. Уже темнело, а я ловила себя на мысли о том, что снова мысленно танцую, вспоминая, как дрожала от напряжения моя рука. Тадам! Тададам!
Я вальсировала, слыша хруст сучьев под ногами и шорох листьев. Тадам! Тарам! Словно меня околдовали, я закрываю глаза и вижу его улыбку и синие глаза. Я ловлю себя на мысли, что все мы смертельно больны, а любовь — это всего лишь анестезия, которая притупляет страх, боль и отчаяние. Любовь — это сладкое лекарство, которое мы пьем маленькой ложечкой, на секунду растворяя горечь несбыточных грез и поражений.
Может быть, кто-то скажет мне, что принцы — неисправимы; что после всего, что они со мной сделали, я должна обрасти шкурой ненависти и научиться выть при мысли о том, что мне еще с ними нянчится, но я действительно хочу вырвать их из мира приторной лести, розовых соплей, фальши, лицемерия и зализанной самооценки.
Может потому, что мой отец когда-то занимал неплохую должность, а все вокруг называли меня «маленькой принцессой»? Помню, как носились со мной в детском саду, как на каждом утреннике давали самую лучшую роль, как дети спешили со мной подружиться, хвалили мои платья и игрушки. Все вокруг говорили о том, какая я красивая, замечательная и талантливая. Помню, знакомые восхищались, сюсюкались, а я принимала лесть и желание «подмазаться к папе» за безмерную любовь к моей маленькой персоне. Мне было плевать, сколько стоит кукла, мне было все равно, сколько стоят платья, пальтишка, конфеты, я лишь удивлялась, почему родители Саши не могут купить ей такую же красавицу вместо ее лысого, разукрашенного фломастерами пупса, а родители Сережи зашивают его куртку. Это же некрасиво, когда на рукаве заплатка! Мы такие вещи просто выбрасываем! А Лена однажды сказала, что дома нет даже хлеба. Но что я тогда возьми да и ляпни что-то вроде: «Ешьте конфеты. Они вкуснее»! Я искренне недоумевала, как это в доме может не быть конфет, печенья, апельсинов? Как? Это продолжалось до того самого дня, когда папу сместили с должности. Я не понимала, что происходит, сплевывая на дорогое пальтишко грязный, мартовский снег под злорадные крики бывших «друзей». В этот день я стала «просто Настей». Настей, которой больше не будут «натягивать оценочки», Настей, у которой не осталось подруг, Настей, которую дома ждет обычная гречка, Настей, которая может надеяться только на себя.
Принцы уверены в том, что их счастье будет длиться вечно, что они никогда не столкнуться с реальными трудностями. И я в это верила, швыряя в стенку кисловатый апельсин, отрезая волосы дорогущей кукле и смеясь над старыми туфлями одноклассницы — сироты, которую воспитывает бабушка.
— Я хочу, — прошептала я, отгоняя чувство мучительного стыда за прошлое, кутая руки в хламиду и выдыхая пар. — Я хочу, чтобы принцы убедились в том, что корона — всего лишь украшение для головы. Чтобы они перестали думать короной… Я не хочу, чтобы они все потеряли, как я. Просто, я хочу, чтобы они наконец-то перестали быть принцами, оставаясь при этом принцами. Как-то так!
Я сглотнула, зябко кутаясь и открывая дверь замка. Возле моего кабинета стояла Мадемуазель Шарман, воровато оглядываясь и бросая на меня взгляд шпиона из дешевого боевика.
— Ну как? — прошептала она, с надеждой глядя на меня. — Отдала? Как он? Что сказал? Что с ним? Все рассказывай!
Я поджала губы, а потом выдала самую оптимистичную из всех улыбок, аккуратно преподнося действительность.
— Он был рад! — улыбалась я, глядя, как меняется выражение лица Шарман. Она сморщилась, как грецкий орех. Ее белую, отштукатуренную макияжем щеку прорезал канал слезы, — Сказал, что долго ждал письмо… Он говорил, что вы — королева, богиня, госпожа и хозяйка! А еще он повредил крыло…
— Неужели!!! — воскликнула Шарман, глядя на меня с таким страданием, словно дата похорон уже назначена, а я лишь уточнила детали. — Крыло? Бедненький! Как же ему больно… Слушай!
Она посмотрела на меня с такой мольбой, что из одноразового купидона — волонтера, я стала превращаться в профессиональную сваху.
— Понимаешь, я очень переживаю… Хочу с ним встретиться, но… Но мои женские чары на него почему-то не действуют! — воскликнула Шарман, сжимая в руках платочек. — Может, я чего — то не понимаю… Но… Могла бы ты… оказать мне одну услугу…
Я чувствовала, что кто-то уже выстилает ковровой дорожкой моих добрых дел кратчайший путь в ад…