Последние слова великих писателей, стр. 9

В 1900 году он начал строительство усадьбы в Агнетендорфе (пригород нижнесилезского города Хиршберг, ныне Еленя Гура). С виду это был замок, внутри – роскошный дом в стиле модерн. Работа над интерьером затянулась до 1922 года. В этом доме Гауптман не только работал, но также собирал друзей, причастных к литературе и искусству.

В 1945 году Нижняя Силезия вошла в состав Польши, и немецкое население было выселено в Германию. Для Гауптмана, нобелевского лауреата в преклонных летах, сделали исключение.

В начале мая 1946 года стало известно, что польское правительство решило выселить из Силезии всех еще оставшихся немцев. Но Гауптману уезжать не пришлось: 6 июня он умер от бронхиального воспаления.

Его последними словами были:

– Я все еще у себя дома?

Ярослав Гашек

(1883–1923)

чешский писатель

В 1921 году Гашек вернулся из Советской России на родину вместе с русской женой Сашей Львовой, которая была младше его на 15 лет. Их брак узаконен не был, поскольку со своей первой женой Гашек не развелся.

Сперва Ярослав с Сашей жили в Праге, потом поселились в местечке Липнице. Здесь он диктовал новые главы «Швейка» – обычно лежа или сидя в кровати.

В канун Нового, 1923 года Гашек начал диктовать юмореску о сборщике налога за убой свиней. Юмореска осталась незавершенной.

2 января, накануне смерти, Гашек уже говорил с трудом, но продиктовал завещание в несколько строк.

Рассказывали, что в ночь перед смертью он попросил глоток коньяку. Доктор не разрешил и подал ему стакан молока.

– Вы меня надуваете, – сказал с упреком Гашек.

Однако едва ли этот рассказ достоверен.

Согласно Игорю Трофимкину, автору биографии Гашека, незадолго до смерти писатель сказал:

– Я никогда не думал, что умирать так тяжело.

Отсюда в русской печати возникла фраза, будто бы произнесенная Гашеком на смертном одре:

– Швейк тяжело умирает.

Генрих Гейне

(1797–1856)

немецкий поэт

В 1845 году Генриха Гейне разбил паралич верхней части тела. Год спустя, уже не надеясь на выздоровление, поэт пишет своему другу Юлиусу Кампе: «Я прожил прекрасную жизнь». И добавляет: «Ужасно умирание, а не смерть, если смерть вообще существует. Смерть – это, может быть, последний предрассудок».

В мае 1848 года Гейне, живший в Париже, вышел на свою последнюю прогулку и с трудом добрался до Лувра. Оставшиеся восемь лет жизни он провел в «матрасной могиле». Он говорил: «Я еще не вполне верю в рай, но уже предчувствую ад по тем прижиганиям позвоночного столба, которые мне делали». Однако его поэтический дар нисколько не пострадал.

13 февраля 1856 года Гейне работал целых шесть часов, хотя перед тем был совершенно неработоспособен. Своей сиделке Катрин Бурлуа он сказал: «Мне нужно еще четыре дня, чтобы закончить работу».

15 февраля он спросил доктора: «Скажите мне чистую правду: дело идет к концу, не так ли?» Тот промолчал. «Благодарю вас», – сказал Гейне.

17 февраля, между четырьмя и пятью часами дня, он трижды прошептал:

– Писать…

Сиделка не поняла его, но ответила «Да». Тогда он сказал громче:

– Бумагу… карандаш…

Это и были его последние слова, по свидетельству Катрин Бурлуа.

Однако в легенду вошли совсем другие слова. Согласно воспоминаниям Альфреда Мейснера, опубликованным почти сразу же после смерти Гейне, в ночь перед смертью поэта в комнату к нему ворвался некий знакомый, чтобы увидеть его в последний раз. Войдя, он сразу же задал умирающему вопрос, каковы его отношения с Богом. Гейне ответил, улыбаясь:

– Будьте спокойны, Бог меня простит, это его ремесло.

В эту историю невозможно поверить: к умирающему поэту ночью запросто врывается неведомо кто (ведь имени Мейснер не назвал), с ходу берет на себя роль исповедника и остается не замеченным никем – даже сиделкой, оставившей подробный рассказ о кончине поэта.

Правдоподобнее выглядит версия, которую братья Гонкур записали в своем «Дневнике» в 1863 году со слов филолога Фредерика Бодри, друга Гейне. Жена Гейне, ревностная католичка, молилась Богу за его душу. Гейне утешил ее: «Не сомневайся, моя дорогая, Он меня простит; это его ремесло!»

Возможно, Гейне действительно произнес легендарную фразу. Но нельзя исключить и того, что Бодри всего лишь подправил рассказ, пущенный в ход Мейснером.

Во время болезни Гейне не раз говорил о своей вере в личного Бога, но похоронить себя завещал без религиозных обрядов. Все совершилось так, как он предсказывал задолго до смерти:

                  Не прочтут унылый кадош,
                  Не отслужат мессы чинной,
                  Ни читать, ни петь не будут
                  В поминальный день кончины…
(«Поминки», перевод Н. Зиминой)

Александр Иванович Герцен

(1812–1870)

писатель, публицист

В январе 1870 года Герцен приехал в Париж по семейным делам. Почти сразу же он заболел воспалением легких и умер в ночь на 9 (21) января. Его последние дни описаны его женой Наталией Тучковой-Огаревой.

«В среду, – вспоминает она, – накануне кончины Александра Ивановича проходила по нашей улице военная музыка. Герцен очень любил ее. Он улыбнулся и бил в такт по моей руке. Я едва удерживала слезы. Помолчавши немного, он вдруг сказал:

– Не надобно плакать, не надобно мучиться, мы все должны умереть.

А спустя несколько часов он сказал мне:

– Отчего бы не ехать нам в Россию?»

Перед смертью Герцен в бреду говорил: «Пойдем и предстанем перед судом Господа». Требовал коляску, чтобы куда-то ехать. Разговаривал с кем-то, сидящим будто бы наверху: «Сударь, видите ли вы меня с высоты? Я вас отсюда очень хорошо вижу. Какие огромные агенты теперь, я давно его знаю, ездил с ним в омнибусе».

Стал просить шляпу, потом попытался сложить одеяло по форме шляпы и обратился к жене:

– Натали, держи. Я возьму наши вещи и пойдем. Возьмем с собою Тату [Наташу, дочь Герцена]. Я готов.

Иоганн Вольфганг Гёте

(1749–1832)

немецкий поэт

16 марта 82-летний Гёте простудился. Жить ему оставалось шесть дней. Кончина поэта «по рассказам его друзей» описана в книжке К. Мюллера, законченной полтора месяца спустя после смерти поэта. (Позднее, правда, обнаружилось кое-что новое.)

В ночь на 22 марта Гёте сказал своему переписчику: «Это не продлится больше, чем несколько дней». Тот не понял, что имелось в виду – скорая смерть или скорое выздоровление. Утром Гёте перенесли в кресле из спальни в рабочий кабинет. Он спросил, какое сегодня число. Услышав, что 22-е, сказал: «Значит, весна началась, и мы скорее сможем поправиться».

Одни его замечания были вполне осмысленны, другие указывали на помутнение разума. Заметив на полу листок бумаги, он спросил, почему здесь валяется переписка Шиллера. Затем обратился к своему слуге Фридриху:

– Отворите же и вторую ставню, чтобы впустить больше света!

Чуть позже, в статье Карла Фогеля, врача Гёте, эта фраза была сокращена до восклицания:

– Больше света!

Этот возглас и был сочтен заветом, который Гёте оставил потомкам. Очень часто он приводится в еще более выразительной форме:

– Света! Больше света!

Потом Гёте уже не мог говорить и лишь пытался что-то писать рукой в воздухе. Отчетливо можно было распознать большое «W» – начальную букву имени Вольфганг. В своем кресле поэт и скончался за полчаса до полудня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.


Конец ознакомительного фрагмента