Соловей, стр. 94

– Привет, Вианна.

Даже спустя много лет я узнаю его глаза. Гаэтон. Он ниже ростом, чем мне запомнилось, сутулый, на загорелом обветренном лице время оставило беспощадные следы. Волосы длинные, почти до плеч, и белые, как цветы гардении, но все равно я узнала бы его с первого взгляда.

– Вианна, – говорит он, – я хотел познакомить тебя со своей дочерью.

Он машет рукой, подзывая молодую красотку в узком черном платье с ярко-розовым шарфом. Она подходит, улыбается, как будто мы давние друзья.

– Изабель, – представляется она.

Тяжело наваливаюсь на руку Жюльена.

Гаэтон целует меня и шепчет:

– Я любил ее всю жизнь.

Мы болтаем о том о сем – ни о чем, потом они уходят.

Я вдруг чувствую, что безмерно устала. Вымотана. Высвобождаюсь из хозяйской хватки сына и выхожу на балкон. Там тихо, подсвеченный Нотр-Дам бросает разноцветные отблески на черную воду Сены. Слышу, как волны плещут о гранит набережной, как поскрипывают лодочные канаты.

– Итак, – говорит Жюльен, – твоя сестра, моя тетя, попала в немецкий концентрационный лагерь, потому что наладила маршрут эвакуации сбитых летчиков? И этот маршрут предполагал переход через Пиренеи?

В его изложении звучит героически.

– Почему я никогда ничего об этом не слышал – и не только от тебя? Даже Софи не обмолвилась ни словом. Черт, да я понятия не имел, что люди уходили от нацистов через горы, что существовали женские концлагеря для участниц Сопротивления.

– Историю пишут мужчины, – отвечаю я. И это самый простой и самый честный ответ. – Женщины привыкли. В этой войне мы оставались в тени. А после войны нас не звали на парады, не награждали медалями и не писали о нас в учебниках истории. Во время войны мы делали то, что должны были делать, а когда она закончилась, собрали осколки своей жизни и построили из них новую. Твоя сестра, как и я, хотела все забыть. Возможно, – и в этом моя ошибка – я позволила ей забыть. Наверное, нам следовало говорить об этом.

– Выходит, Изабель спасала летчиков, папа был в плену, а ты осталась одна с Софи. – Он как-то странно смотрит на меня, наверное, гадает, что еще ему неизвестно. – А что ты делала во время войны, мам?

– Выживала, – тихо говорю я. Именно сейчас мне невыносимо не хватает дочери, ведь выживали мы. Вместе. Вдвоем против всех бед.

– Должно быть, нелегко пришлось.

– Нелегко.

Мы смотрим друг на друга, мать и сын. Он изучает меня, как хирург, от которого ничего не скроешь – ни новые морщинки, ни учащенное сердцебиение, ни комок, вставший в горле.

Он ласково касается моей щеки, нежно улыбается. Мальчик мой.

– Думаешь, прошлое может изменить мои чувства к тебе? Ты правда так думаешь, мама?

– Миссис Мориак?

Я рада, что нас прервали. На вопрос сына я не хотела бы отвечать.

Оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с привлекательным молодым человеком. Американец, но не слишком типичный. Наверное, из Нью-Йорка. Коротко стриженные седеющие волосы, дизайнерские очки. Элегантный черный блейзер, дорогая белая рубашка и линялые джинсы. Я протягиваю руку. И тут наши глаза встречаются. И я спотыкаюсь. Жюльен мгновенно оказывается рядом, подхватывая меня:

– Мам?

Я смотрю на мужчину. И вижу мальчика, которого любила всей душой, и женщину, которая была моей лучшей подругой.

– Ариэль де Шамплен, – шепчу я его имя, как молитву.

Он сгребает меня в объятия, стискивает изо всех сил, и прошлое возвращается. Когда он наконец чуть отстраняется, мы оба плачем.

– Я всегда помнил вас и Софи. Мне внушали, что надо забыть, и я пытался, но не смог. И уже много лет ищу вас.

– Софи умерла пятнадцать лет назад.

Отвернувшись, Ари тихо говорит:

– Я всегда спал с ее игрушкой.

– Бебе.

Ари вытаскивает из кармана фото – на снимке мы с Рашель.

– Мать отдала это мне, когда я закончил колледж.

Я смотрю на фотографию и ничего не вижу из-за слез.

– Вы с Софи спасли мне жизнь, – говорит Ари.

Слышу, как рядом Жюльен шумно выдыхает. У него опять появились вопросы.

– Ари – сын моей лучшей подруги. Когда Рашель угнали в Аушвиц, я забрала его к нам, хотя в доме жил немецкий офицер. Было немножко… страшновато.

– Ваша мама скромничает, – вмешивается Ари. – Во время войны она спасла девятнадцать еврейских детей.

Вижу недоверие в глазах сына, и мне становится смешно. Как же мало знают о нас наши собственные дети.

– Я ведь тоже Россиньоль, – напоминаю я. – И значит, тоже немножко Соловей.

– Но оставшийся в живых, – добавляет Ари.

– А папа знал? – спрашивает Жюльен.

– Твой отец… – Я замолкаю. Твой отец. Вот она, тайна, из-за которой мне пришлось похоронить все воспоминания.

Всю жизнь я бежала этого, пытаясь вычеркнуть из памяти, но сейчас вижу тщету своих усилий.

Настоящим отцом Жюльена, во всех смыслах, был Антуан. Отцовство определяет вовсе не биология. Все решает любовь.

Я глажу сына по щеке:

– Ты вернул меня к жизни, Жюльен. Когда я взяла тебя на руки, после всех ужасов, я вновь смогла дышать. И смогла вновь любить твоего отца.

Никогда прежде я этого не осознавала. Жюльен вернул меня к жизни. Его рождение было светом во мраке отчаяния. Благодаря ему мы – я, Антуан и Софи – вновь стали семьей. Я назвала его в честь своего отца, любить которого научилась слишком поздно, когда его уже не было на свете. А Софи вновь стала старшей сестрой, о чем всегда мечтала.

Я обязательно расскажу сыну историю своей жизни. В воспоминаниях столько боли, но и радости не меньше.

– Ты расскажешь мне обо всем?

– Почти обо всем, – усмехаюсь я. – Не бывает француженки без тайн.

И… одну тайну я все же сохраню.

Я улыбаюсь им, своим мальчикам, которые должны были бы погубить мою жизнь, но удивительным образом спасли ее, каждый по-своему. Благодаря им я знаю, что по-настоящему важно. И это вовсе не потери.

Важнее всего память. Раны исцеляются. Боль проходит. Любовь остается.

Мы остаемся.

Благодарности

Эта книга – плод любви, и, подобно рожающей женщине, я часто бывала подавлена и впадала в отчаяние типа «пожалуйста-помогите-я-на-такое-не-подписывалась-дайте-мне-яду». Но каким-то чудом все завершилось благополучно.

Нужен целый город целеустремленных, неутомимых, выдающихся людей, чтобы одна-единственная книга оправдала ожидания и обрела своих читателей. За двадцать лет мою работу поддерживали и продвигали поистине невероятные люди. Абзац, а то и два – наконец-то, и с большим опозданием – нужен, чтобы перечислить тех, кто оказал значительное влияние на мою работу и жизнь. Сьюзан Петерсон, Леона Невлер, Линда Грей, Элиза Уорес, Роб Коэн, Чип Гибсон, Эндрю Мартин, Джейн Берки, Мег Рули, Джина Чентрелло, Линда Марроу и Ким Хови. Благодарю вас, что верили в меня даже прежде, чем я сама в себя поверила. Отдельная публичная благодарность Энн Пэтти, которая указала мне путь и помогла обрести собственный голос.

Друзья из издательств St. Martin и Macmillan, ваша поддержка и энергия стали огромным вкладом в мое творчество. Благодарю Салли Ричардсон за неустанный энтузиазм и преданную дружбу. Дженнифер Эндерлин, мой удивительный редактор, спасибо, что понукала меня и требовала безупречности. Ты – кремень. Благодарю вас – Элисон Лазарус, Анна Мари Толлберг, Лиза Сенц, Дори Вайнтрауб, Джон Мерфи, Трейси Гест, Мартин Квинн, Джефф Кепшью, Лиза Томаселло, Элизабет Каталано, Кетрин Перис, Астра Берзинскас и абсолютно феерический, безмерно талантливый Майкл Сторрингс.

Люди часто думают, что писательство – профессия одиночек, и это правда. Но в моей жизни есть очень важные люди, которые поддерживают меня, когда нужно, не стесняются налить текилы в трудный момент и готовы отпраздновать со мной любую, самую маленькую, победу. В первую и главную очередь спасибо моему давнему агенту – Андреа Чирилло. Откровенно говоря, без тебя я бы не справилась – и, что гораздо важнее, не захотела бы справляться. Меган Чанс, мой первый и последний читатель, редакторский карандаш судьбы, спасибо тебе от всего сердца. Меня вообще не было бы без твоей помощи. Джилл Мари Лендис, ты преподала мне бесценный урок писательского мастерства, и только поэтому «Соловей» стал таким, каков он сейчас.