Соловей, стр. 76
Изабель нырнула в кафе на бульваре Сен-Жермен и села за столик в глубине зала. Она нетерпеливо ерзала на красном плюшевом диванчике под взглядами статуэток китайских мандаринов. За столиком ближе к выходу устроилась женщина, похожая на Симону де Бовуар. Она склонилась над листом бумаги и что-то остервенело писала. Изабель откинулась на мягкую спинку. Она до смерти устала. Только за последний месяц она трижды перешла Пиренеи и побывала в каждом из убежищ, расплачиваясь с хозяевами, passeurs.
– Жюльет.
Она подняла голову, перед ней стоял отец. Он изрядно постарел за войну – они все постарели. Голод, одиночество, отчаяние и страх проложили глубокие морщины на сером лице. Голова казалась слишком большой для исхудавшего тела.
Он сел напротив, положил морщинистые руки на роскошную столешницу красного дерева.
Она потянулась к нему, нежно обхватила запястья, на секунду их руки соединились. Когда Изабель отодвинулась, в ладони у нее была зажата бумажная трубочка не больше карандашного огрызка – фальшивые удостоверения личности. Привычным движением она спрятала листки в мешковатой одежде и улыбнулась появившемуся официанту.
– Кофе, – устало попросил отец.
Изабель покачала головой.
Официант вернулся с чашкой ячменного кофе и снова исчез.
– Сегодня было совещание, – сказал отец. – У важных наци. Эсэсовцев. Я слышал слово «Соловей».
– Мы осторожны, – тихо сказала она. – Ты рискуешь гораздо больше, добывая чистые бланки.
– Я старик. Они меня даже не замечают. Тебе нужно передохнуть. Пускай по горам поскачет пока кто-нибудь другой.
Она мрачно посмотрела на отца. Интересно, мужчинам такое предлагали? Женщины были ключевой частью Сопротивления. Почему мужчины этого не замечают?
Отец лишь печально вздохнул, прочитав ответ в ее глазах.
– Тебе есть где остановиться?
Изабель оценила предложение. Как все же изменились их отношения. Они по-прежнему не были близки, но теперь хотя бы работали вместе, а это уже многое значило. Он больше не отталкивал ее, а теперь – вот, приглашение. Изабель даже надеялась, что когда-нибудь, после войны, они смогут поговорить по-настоящему.
– Не могу. Слишком рискованно.
Дома она не была уже восемнадцать месяцев. И в Карриво тоже. Изабель редко проводила больше двух-трех ночей в одном месте, ее жизнь состояла из непрерывной череды тайных убежищ, пыльных матрасов и подозрительных незнакомцев.
– Слышно что-нибудь от сестры?
– Мои друзья за ней приглядывают. Говорят, она не высовывается, бережет дочь. С ней все будет в порядке. – Говорила она скорее с надеждой, чем с уверенностью.
– Ты по ней скучаешь, – заметил отец.
Да, она скучала по сестре, скучала по ней всю жизнь.
– Ну… – Он резко встал.
– У тебя руки дрожат.
– Бросил пить. Не то время, чтоб пьянствовать.
– Вот уж не знаю, – улыбнулась она. – Напиться, по-моему, самое время.
– Будь осторожна, Жюльет.
Ее улыбка погасла. Прощаться было тяжело, как всегда и со всеми. Никогда не знаешь, увидитесь ли снова.
– Ты тоже.
Полночь.
Изабель притаилась за осыпающейся каменной стеной. Здесь, в глуши, никого не удивишь крестьянской одеждой – парусиновый комбинезон, видавший лучшие дни, башмаки на деревянной подошве и легкая рубашка из старой занавески. Пахло костром, но даже отблесков пламени не было видно.
Совсем рядом хрустнула ветка.
Она сжалась и затаила дыхание.
Раздался свист. Переливчатая трель соловья, почти как настоящая. Она засвистела в ответ и вскоре услышала шаги, затем дыхание, а потом…
– Из?
Она встала и обернулась к нему. Тонкий луч света скользнул за спиной и исчез. Изабель выскочила из-за упавшего бревна и бросилась в объятья Гаэтона.
– Я скучал, – сказал он, еле оторвавшись от ее губ.
Они не виделись больше восьми месяцев. Всякий раз, когда она слышала, что с рельсов сошел очередной немецкий поезд, или взорвался занятый немцами отель, или случилась очередная перестрелка с партизанами, она сходила с ума от волнения.
Он взял ее за руку и повел в лес. В кромешной тьме она не могла разглядеть ни спутника, ни тропинку под ногами, но Гаэтон шагал ровно и уверенно, не зажигая фонарика, – он прожил здесь больше года и чувствовал себя в лесу как дома.
Они вышли на огромный, поросший травой луг, где выстроились люди с фонариками; они размахивали ими, как маяки, освещая плоское пустое пространство между деревьями.
Раздался гул пролетающего над головой самолета, Изабель ощутила резкий порыв ветра на лице и запах керосина. А затем – громкий металлический скрип, звук удара металла о металл, в вышине раскрылся парашют, под которым покачивался большой железный ящик.
– Оружие, – объяснил Гаэтон. Он опять потянул ее за руку – на холм, к лагерю, что был разбит среди деревьев.
В самом центре лагеря горел большой костер, свет которого скрывали густые заросли. Вокруг костра курили несколько человек. Большинство мужчин уходили в леса, уклоняясь от депортации в немецкие трудовые лагеря, они вели свою войну – тайно, тихо, по ночам. Маки. Они пускали под откос поезда, подрывали мосты и склады с боеприпасами, затопляли каналы – всячески старались прервать поток людей и ресурсов, идущий из Франции в Германию. Припасами, оружием и информацией их снабжали союзники. Маки рисковали жизнью. Если немцам удавалось поймать кого-то из них, кара оказывалась стремительной и жестокой. Пытки огнем, электрическим током, побои. Каждый маки носил в кармане капсулу с цианидом.
Мужчины выглядели немытыми, голодными и изможденными. Большинство в коричневых вельветовых штанах и черных беретах.
Как бы Изабель ими ни восхищалась, ей не хотелось бы оказаться среди них.
– Пойдем, – сказал Гаэтон.
Он провел ее мимо костра к маленькой грязной палатке с пологом. Изабель согнулась и пролезла внутрь. Спальный мешок, куча одежды и пара стоптанных ботинок. Воняло носками и потом.
Гаэтан сел рядом с ней и завязал полог. Лампы он не зажигал.
– Изабель, – выдохнул он. – Я скучал по тебе.
Она наклонилась, позволила ему обнять себя и поцеловать. Когда поцелуй закончился – слишком быстро, – она перевела дыхание и постаралась сосредоточиться.
– У меня сообщение для твоей группы, из Лондона. Поль получил его сегодня вечером. «Долгий плач осенних скрипок».
Он резко втянул воздух. Сообщение было, конечно, закодировано.
– Что-то важное? – спросила она.
Гаэтон нежно взял ее лицо в ладони, потянулся снова поцеловать. Поцелуй получился грустным. И вновь прощальным.
– Настолько важное, что мне надо уходить. Прямо сейчас.
Она только и смогла, что кивнуть.
– Вечно нет времени, – прошептала она.
Каждое их свидание было словно украдено и всегда заканчивалось внезапно. Они встречались, любили друг друга в темных грязных палатках или пыльных комнатах, а потом он исчезал. Они не могли полежать вместе обнявшись, поговорить. Иногда уходить приходилось ей. Каждый раз, когда он прижимал ее к себе, она думала: вот и все, мы видимся в последний раз. И ждала, что вот сейчас он наконец скажет, что любит ее.
Она убеждала себя, что это все война. Что он любит, но боится признаться, боится потерять ее; что если он заговорит о чувствах, будет еще больнее. Иногда даже сама в это верила.
– Насколько это опасно?
Снова молчание.
– Я тебя найду, – пообещал он. – Может быть, выберусь в Париж на денек. Сходим в кино, вместе посвистим на кинохронике, погуляем в саду Родена.
– Как настоящая парочка. – Она постаралась улыбнуться. Они всегда говорили друг другу что-нибудь в таком духе, делились мечтами о другой жизни.
Он прикоснулся к ее лицу – с такой нежностью, что у нее слезы навернулись на глаза:
– Как настоящая парочка.
В последние полтора года война становилась все ожесточеннее, а вместе с ней ожесточались и немцы. Вианна нашла и спрятала в приюте тринадцать еврейских детей. Сперва она обследовала ближайшую округу, следуя указаниям OSE [6]. Со временем настоятельнице удалось связаться с «Джойнт», Американским еврейским объединенным распределительным комитетом – группой, объединяющей еврейские благотворительные организации в Америке. Они поддерживали тех, кто спасал еврейских детей, и связали Вианну с другими нуждавшимися в помощи. Иногда матери приходили к ней сами и со слезами на глазах умоляли помочь. Вианна никому не отказывала, хотя каждый раз боялась до дрожи.