Полицейский, стр. 70

— Они год не продержатся, — махнул рукой Сабан, в огне лампы засверкали бриллиантовые высверки.

Теперь Колька Сабан не носил, как в былые времена, дешевые перстеньки. Врезались в короткие пальцы бриллиантовые многокаратники.

— И опять ты дурак, друг Коля. — Рубин остановился напротив него, покачиваясь с пятки на носок. — Кто придет? Власть старая, а с ней матерые контрразведчики, да сыщики умные и опять тебе конец. — Нам. — Сабан вскочил. — Тебе. Меня найти надо будет. — Что ты предлагаешь? — Пошли-ка наверх, поговорим.

По скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж. Сабан чиркнул спичкой, зажег лампу-трехлинейку. В ее желтом свете их тени необыкновенно удлинились, уродливо и пугающе легли на стены.

— Коля, — Рубин наклонился к лампе, прикурил папиросу, — ты с каторги голый пришел, кто тебя поднял, вооружил, ребят фартовых собрат? — Ну, ты.

— Ты мне не нукай, не запряг. Это ты с бомбой комиссариат легавых разогнал. Да кто там сидел! Работяги несчастные, которые винтовку второй раз в жизни держали. А я паханом был, когда ты еще сопли на кулак мотал. Ты подо мной ходишь. Я пока еще Лимон. — Гриша, я разве…

— Кто тебе моторы дает? Подводы? Опять я. Ты думаешь, мне легко комиссарить? — Да кто что говорит, Гриша…

— Тогда слушай. Деньги все эти — дерьмо. Я за них через Красный Крест паспорта получу и махнем мы с тобой, Коля, через Финляндию в Париж. — Ишь ты, — изумился Сабан.

— Да, Коля, только нам валюты той не хватит для хорошей жизни. — Так у нас камни и золото есть.

— Золото через кордон не потянешь. Первая задача тебе — все рыжевье на камни у марвихеров сменять или продать за валюту. Потом мы с тобой сами, без людей, одну хату возьмем, бывшего тайного советника Кручинина. У него редкие полотна голландских мастеров и целая коллекция знаменитых пасхальных яиц работы Фаберже. В Париже это очень ценится.

Сабан достал из маленького шкафчика бутылку ликера, налил в щербатую чашку, выпил. — Дело, Гриша, дело.

— Потом, есть некто ординарный профессор Васильев, у него редчайшая коллекция изумрудов, ее еще при Екатерине его предок собирать начал. И полковник один есть, он перед самым большевистским переворотом восемьсот тысяч франков получил для контрразведывательных нужд. Знаю от верного человека, что они у него дома и ждет он курьера от Деникина, чтобы с теми деньгами на юг смыться. Это наше третье дело, и мы его тихо возьмем. А потом сваливаем. — А ребята? — Сабан снова налил себе ликера.

— А что ребята? У них на три жизни награблено, пусть себе налеты чинят, жизнь у них такая. — Ты был в Париже, Гриша? — Нет. Но слышал, какая там жизнь.

— Я в книжке одной читал, что там лучшие бабы в мире, — мечтательно сказал Сабан.

— Ты к своей ездишь? — Так, между делом задал вопрос Рубин. — Иногда. — Ну и правильно, смотри только не присохни. — Я что, фраер?

— Это я для страховки, — засмеялся Рубин, — ночь-то какая нынче тревожная. — Оставайся ночевать.

— Не могу. Утром ко мне человек придет. Прикажи, чтобы мой мотор разогрели.

Сабан спустился вниз, Рубин сел на скрипучий венский стул у окна, курил и глядел в темноту.

Пора. Наступило время. Нужно срочно слепить эти три дела, потом продать сыскной архив за хорошие деньги офицерику из контрразведки и все. Он мог уехать из России и при Керенском, и при Ленине, но бежать, не сделав нужного дела, он никак не мог.

Жадность. Нет. Денег у него в Стокгольме хватало. Но он был бы полным дураком, если бы не воспользовался нынешней ситуацией. Пока все складывалось в его пользу. Он добровольно передал новой власти свое киноателье, всю аппаратуру и запасы пленки.

Его лично благодарил Луначарский и назначил полномочным комиссаром киноотдела наркомата просвещения. В его руках был весь автотранспорт и, конечно, продовольственное и вещевое снабжение. Работал он хорошо. Так же, как в Союзе городов.

С этой стороны претензий к нему не было. Только благодарности. Он уже договорился с наркомом о поездке в Швецию для закупки пленки и аппаратуры. Так что из страны он уедет вполне легально, тем более, что повезет с собой некоторые ценности, для продажи на аукционе. Правда, в пару ему дают сопровождающего, но подобные мелочи Рубина никогда не волновали.

Свой славный особнячок на Волхонке он подарил детям рабочих и взамен получил трехкомнатную квартиру на Сивцевом Вражке.

Если бы Усов приехал из Парижа и посмотрел, как честно трудится комиссар Рубин, он, наверное, умер бы от хохота. С тем дофевральским прошлым его больше ничего не связывало. Усов в Париже. Козлова застрелили в семнадцатом. Надо же было дураку баловаться пулеметиками вместе с городовыми. Бахтин расстрелян, больше ему некого опасаться. Внизу заревел двигатель его «Руссо— Балта». Рубин встал и пошел одеваться.

Дзержинского знобило, и несмотря на то, что в комнате была раскалена печка-голландка, он сидел в накинутой на плечи шинели и пил горячий чай. На его худом, аскетическом лице горел нездоровый румянец, глаза блестели, как у больного с высокой температурой.

— Так что же происходит, товарищи? — Дзержинский поставил стакан, оглядел собравшихся.

В кабинете сидели член коллегии Московского ЧК Василий Манцев, начальник секции МЧК по борьбе с уголовными преступлениями Федор Мартынов, начальник отдела ВЧК Дмитрий Заварзин и заместитель председателя Моссовета Борис Литвинов.

— Я не слышу ответа и понимаю, что ответ этот однозначно меня не удовлетворит. Бандит Сабан разогнал 27-е отделение милиции, потом его бандиты убили шестнадцать милиционеров, бандиты в Сокольниках ограбили Ильича. Ежедневно город содрогается от кровавых преступлений. А мы? Помните, что бандитизм явление не только уголовное. Он компрометирует власть рабочих, кое-кто пытается представить это как неспособность большевиков управлять государством. Следовательно, бандитизм есть явление политическое. Что вы скажете, товарищ Мартынов?

— Феликс Эдмундович, — Мартынов вскочил, поправил гимнастерку, — наша секция делает все возможное, но нехватка людей, а главное отсутствие надежной агентуры…

— Что с поисками архива сыскной полиции? — перебил его Дзержинский. — Пока глухо.

— А у нас все глухо. Какой-то умник расстрелял двух старых сыщиков зато, что они в ресторане бесплатно продукты взяли. — Дзержинский встал. — Они брали и деньги, — добавил Заварзин.

— Ну вот вы и расстреляли, и все старые сыщики сбежали из уголовно-розыскной милиции. Так кто же внакладе?

— Феликс Эдмундович, — тихо сказал Заварзин, — разве мы были неправы?

— Абсолютно правы, но кто просил вызывать на допросы и пугать остальных.

— Вместо них мы послали в московскую милицию преданных большевиков.

— Слушайте, Заварзин, мы поручили вам заниматься кадрами, зная, что вы умный и образованный человек. Наши товарищи пока не знают дела. А сыск, уж поверьте мне, опытному каторжанину, это наука. Кстати… Дзержинский сел за стол, раскрыл папку.

— Я внимательно прочел вашу записку, товарищ Литвинов, более того, мне привезли из Особого отдела департамента полиции целое дело на Бахтина. Ведь это он спас вас и Заварзина в Париже. Не так ли? — Да, Феликс Эдмундович.

— В двенадцатом году чиновник полиции, с его положением, спасает большевиков от охранки… Это поступок. Что вы скажете, Заварзин?

— Мне трудно судить об этом, я никогда не верил этому человеку. Думаю, его приход был инспирирован…

— А я так не думаю, — оборвал его Дзержинский, — если вы познакомитесь с разработкой Особого отдела на Бахтина, то поймете, что из-за случайной встречи с вами он все время находился под подозрением. — И получал ордена, — съязвил Заварзин.

— Не надо так иронично, Дмитрий Степанович. Одно дело с Распутиным чего стоит. А разоблачение жуликов в Союзе городов, а арест Сабана, которого мы год не можем найти. Прав товарищ Литвинов, Бахтин честный спец и пока такие нам необходимы. Пусть научит наших товарищей, а потом мы с ним разберемся. Борис Николаевич, где Бахтин?